В половине шестого мирно спавший кот проносится к входной двери, — значит, возвращается мама. Они приятели. Фугас, очевидно, восполняет недостающие ей внимание, ласку. Вера разогревает и подает обед.

Бабушке хочется поговорить.

— Сядь на минутку, — просит она. — Ты плохо выглядишь. Нельзя так изводиться. Я тебе сто раз говорила: нужно взять домработницу.

Уже давно выяснилось, что домработниц нет, никто не хочет идти, и жить у них негде, тем не менее бабушка ежедневно заводит этот разговор.

Следующая тема — Павел.

— Пусть он поможет. Ты должна серьезно поговорить с ним. Что за безобразие — свалить все на одного человека! — возмущается бабушка.

Вера понимает, что мать беспокоится о ней, проявляет заботу, но вместо благодарности чувствует раздражение и молча начинает убирать со стола.

— Оставь. Я сама сделаю, — останавливает ее бабушка. — Как дети?

— В порядке. У Пети пятерка по арифметике.

— Необыкновенно способный мальчик! — расплывается бабушка.

— Пятерка в третьем классе, безусловно, проявление гениальности, — смеется Вера. Дети — тема приятная обеим, но разговаривать уже некогда — шесть часов.

За час до отъезда на концерт Вера запирается у себя. Это неприкосновенное время. К телефону ее не зовут, стучать разрешается только в случае стихийного бедствия. Она ложится — нужно дать отдых ногам, расслабиться. Закрыв глаза, она про себя проговаривает текст, который будет читать. Сегодня это Паустовский: «Доблесть», «Музыка Верди», «Корзина с еловыми шишками». Проверив текст, она встает, вытирает лицо лосьоном, пудрится, круто мажет ресницы — глаза еще увеличиваются, делаются ярче, подмазывает губы. Надевает концертное платье: темно-синее панбархатное с длинным узким вырезом. Когда едешь на машине, можно одеться дома. Укладывает в портфель туфли, текст, яблоко или апельсин — освежить горло между концертами, необходимые мелочи. В дверь стучит Таня — машина вышла. Теперь Вера старается не отвлекаться домашними делами. Коротко прощается с детьми, невольно улыбается на Петькин возглас: «Мамынька, какая ты нарядная, красивая!» Маленький пройдоха замазывает грехи.

Наступают часы, ради которых стоит жить. Какое счастье — владеть залом! Заставлять плакать, смеяться, затихать… Какое горе — равнодушие зала!.. В эти часы она не помнит о детях, доме, огорчениях. Она видит другие картины и заражает своим видением зал, проживает другие жизни. Живет в высоком накале мыслей, чувств. Живет в полную силу!

После конца ее несколько раз вызывают. Она выходит радостная, быстрая, с высоко поднятой головой. При ее появлении аплодисменты усиливаются. Она улыбается, кланяется, она благодарна сидящим в зале, любит их всех.

По дороге домой она вспоминает: начало «Верди» смазала — помешали: кто-то шептался в кулисе, а «Корзину» прочла по-настоящему. И шепчет слова Дагни Петерсен: «Я люблю тебя, жизнь!»

Дома тишина. Все легли. Встречает ее только кот. У мамы еще горит свет, нужно заглянуть к ней, иначе обидится.

— Почему так поздно? Я уж не знала, что и думать, — неизменно встречает ее мама. — Зайди на минутку, я хочу тебе кое-что сказать.

— Лучше завтра, — просит Вера. — Мне бы вымыться, поесть… Притомилась.

— Завтра будет то же самое, — огорчается мама. — Ну иди, иди!

Павел уже в постели. Он радостно улыбается ей и робко спрашивает:

— Очень устала? Скоро ляжешь?

Это — скрытая мольба. Но выполнять супружеские обязанности становится Вере все тяжелее и тяжелее, и она всячески уклоняется от них. «Мне не повезло с мужем, но и я — не подарок, — сознается себе Вера. — Хороша жена, которую нужно месяцами домогаться!» Ей жаль Павла, и она ласково говорит:

— Спи, Павлуша. У меня еще дела, сейчас будет «замедленная съемка».

Переодевшись в халат, Вера заходит к детям. Петька лежит почти поперек кровати, одеяло сползло, подушка — отдельно. Он всегда спит буйно: вертится, брыкается. Она укладывает его на подушку, укрывает, он, не просыпаясь, бормочет невразумительное. Таня спит, выпростав руки на одеяло, вдоль левой змеится толстая коса. Лицо спокойное, безмятежное. Дневные огорчения не оставили следа — не так глубоки.

В ванной колонка горячая. У Веры теплеет на душе — кто-то позаботился о ней. «Непременно завтра спрошу — кто, и при всех поблагодарю», — думает она. Душ отчасти смывает усталость. Стояла бы под ним и стояла, но зверски хочется есть.

В столовой Вера нагромождает полный стол еды. Она так голодна, что всего ей кажется мало. Ставит перед собой книгу и, облегченно вздохнув, садится. Ест много, медленно, с наслаждением. Фугас пристроился у ног и теребит ее лапой, напоминая о себе.

— Гаргантюа ты. Уже брюхом пол метешь, — говорит ему Вера, давая кусочки колбасы.

Кот — общий баловень и, как ни смешно, цементирует семью.

Поужинав, она несколько минут сидит неподвижно. Кот вспрыгнул ей на колени, истошно мурлычет и от полноты чувств выпускает когти.

— Что, зверюга? — гладит его Вера. — Доволен? Неплохо живем? Верно?

Ей спокойно, уютно: все дома, день прошел благополучно, почти все успела, особенных огорчений не было…

«Хватит кейфовать!» — прерывает она отдых и, сбросив кота, берет блокнот, ставит завтрашнее число и записывает план дня: когда и где нужно быть, что необходимо сделать дома, что купить, кому позвонить. Картина вырисовывается неутешительная: на примерку опять не попадет, квартиру убрать не успеет — в десять тридцать репетиция на Радио. «Может быть, я напрасно согласилась? Но мне интересно. И начнешь отказываться — перестанут приглашать», — оправдывается она. Концерт завтра один, но после него надо ехать к подруге — день рождения. Поедет она с Павлом. «Купить подарок», — записывает Вера. «Предупредить Павла, чтобы заехал за мной. Приготовить ему парадную амуницию».

Павел настолько не интересуется своим внешним видом, что, если бы она не следила за его одеждой, он ходил бы оборванцем и не замечал этого.

Кончив писать, Вера снова отправляется в детскую. Ее тянет туда. Проверяет, собраны ли портфели, подбирает раскиданные Петькой вещи. На носке обнаруживает дырку, достает целые. Носового платка нет — опять потерял. Приготовив все на утро, она садится в ногах Петькиной кровати и с нежностью смотрит на детей. «Мало вижу их, — с грустью думает она. — Так и не узнала, что расстроило Танюшку. И теперь уж не узнаю. Завтра она не захочет говорить. Пустяк, наверно, но для нее он важен. Именно сейчас у них зарождается понимание чести, совести, долга, дружбы, порядочности… А ведь Петька сегодня соврал: «От окошка дует», а я в спешке пропустила… начинает подвирать… Боится меня? Не хочет огорчить? Надеется, что проскочит? И проскочило! Завтра серьезно поговорю с ним… Задним числом — не тот эффект… И когда? Разговариваю урывками, в суете… Что делать? Слабеет связь с ними… Чувствую, как слабеет… Где взять время? Чем поступиться? Проклятый быт съедает уйму времени. Быт? Часть бытия — наша повседневная жизнь, куда от него денешься? У меня специфическая работа, а как справляются другие женщины? Может быть, у них заботливые, энергичные мужья? Домовитые бабушки? Конечно, если изо дня в день заставлять Павла делать часть домашней работы, он в конце концов привыкнет, но каких усилий это потребует! Себе дороже! Легче тратить физические силы, чем душевные. Нет, тут ничего не изменишь», — вставая, подытоживает Вера.

Она возвращается в столовую, забирает книгу, гасит всюду свет и уходит к себе. Павел, слава богу, спит. Наконец она ложится, с удовольствием вытягивается и берется за книгу — полчасика можно почитать. Читает она всегда прицельно: вдруг что-нибудь пригодится для работы. Рядом лежат спички, ими она закладывает страницы, к которым нужно будет вернуться. В два часа ночи она выключает ночник — день кончился. И засыпает, как проваливается.

В ту пору у нее начались гастроли. Перед отъездом переворачивалось сердце от тревоги: как бросить дом? Оставляла устные и письменные наставления, умоляла детей слушаться, взрослых — следить, не упускать, не забывать…. Но стоило ей отдалиться на некоторое расстояние, как тревога отступала и закрадывалась радость. Первые недели две Вера радовалась новым городам, новым лицам, свободе, возможности заниматься только своим делом, а в остальное время читать, ходить, смотреть… А потом опять происходил перелом: она начинала тосковать по детям, по дому, по маме. Последние дни с трудом дотягивала, считала часы. И даже после месячной разлуки она замечала перемены в детях — появлялись новые манеры, словечки, и они чуть-чуть отвыкали от нее.