— Почему я взяла у тебя, а не приготовила сама! Кричал, что не позволит мне попрошайничать, что для замужней женщины главное — муж, дом, хозяйство… Науки нужны безмужним — должны себя кормить… Что никогда не позволит мне работать… Его жена не будет якшаться с преступниками… еще какую-то чушь… А я так устала, что ничего не ответила, просто повернулась и ушла… На лестнице догнал, на руках принес, снова прощения просил… Понимаешь, он действительно любит меня, но какое это мучение!..

— А сегодня что? — страдая за Ляльку, спросила Римма.

— У нас был вечер с громким названием «бал». Он предупредил: танцевать должна только с ним. Он приглашал и других, а когда ко мне подходили, я идиотски улыбалась: «Извините, устала». А потом… — Ляля огляделась и спросила: — У меня был рюкзак?

— Около тебя лежит. Как ты не видишь?

Лялька вынула из рюкзака большую куклу с отбитым носом и посадила перед собой:

— Вот! Будет жить со мной как воспоминание, напоминание… — У нее задрожали губы, но она договорила: — О конце моей любви…

— Объясни! — попросила Римма.

— Между танцами была лотерея. Геворг вышел покурить, я осталась… Один отдыхающий, немолодой уже, выиграл эту куклу и засмеялся: «Куда ее?» — увидел меня, сказал: «Держи, дочка, тебе еще можно в куклы играть» — и сунул мне. Геворг подошел и сразу раздул ноздри: «Откуда у тебя?» Я рассказала… Он схватил меня за руку, вытащил из зала, поволок по коридору, втолкнул в комнату, вырвал куклу, швырнул ее на пол и раскричался: порядочная женщина не принимает подарки от посторонних мужчин… Кукла — это намек… В каких отношениях я с этим отдыхающим?.. Я — распутная женщина, от меня нельзя ни на минуту отойти…

— Знаешь, — перебила Римма, — это так глупо, что даже не обидно. Просто жалко его.

— Он, когда заходится, ничего не соображает… И вдруг меня… как отрезало… Он еще что-то кричал, я не слушала… Собрала вещи и ушла. Он вслед закричал: «На руках носил, не ценила! Больше за тобой не побегу!»

— Завтра явится, — убежденно сказала Римма. — Ты должна решать…

— Решила. Еще до сегодняшнего вечера. Мы там много говорили, вернее, говорил он. Расписывал, как замечательно мы будем жить в Эчмиадзине. Чем больше он расписывал, тем страшнее мне становилось… Я поняла: чтобы жить с ним в мире и любви, надо полностью подчиниться ему… А я не могу. Не хочу, — с поразившей Римму твердостью сказала Ляля и добавила: — Как ты была права: я все знала о нем и совсем не знала его…

— Тебе будет трудно, Ляль, — серьезно проговорила Римма. — Не могла же ты… разлюбить его… так, сразу…

— Конечно нет, — быстро ответила Ляля, — нет… И ужасно жалко его — сам страдает от своего характера… Но нельзя нам быть вместе, — повторила она, — будет плохо и ему и мне…

Римма с болью смотрела на нее: куда девалась светящаяся счастьем девочка? Перед ней сидела взрослая страдающая женщина.

Ляля осталась у Щегловых. Геворг не появлялся. Каникулы кончились, и она отправилась в Университет. Римма очень волновалась: там встреча с Геворгом неизбежна. У Ляли опять затвердело лицо, и она коротко сказала:

— Выдержу.

Вернувшись, положила на стол ключ:

— Вот. Отдал. Переводится в Ереван. Сказал: «После такого позора здесь не останусь…» — и горько, по-детски заплакала.

Июнь восемьдесят второго был жарким. Римма с годами стала плохо переносить жару, и решила хоть на неделю съездить к старикам Медведевым под Лугу. Каждое лето она отдыхала у них полтора-два месяца, но сейчас не могла отлучиться надолго: после пятнадцатого должна прилететь Лялька.

«Как плохо распорядилась судьба, — часто думает Римма, — единственный близкий человек, оставшийся у меня, живет за тысячи километров».

…После своего короткого неудачного замужества Лялька снова поселилась у Щегловых и еще больше, если это возможно, привязалась к Римме. И снова у них частым гостем стал Миша. Он по-прежнему восхищенно смотрел на Ляльку, старался всячески развлечь, с удивительной деликатностью обходя последние события. И в конце концов добился: стал ей необходим. Но замуж за него она вышла только спустя четыре года. Слишком сильна была травма от первого брака.

— Он тебя вы́ходил, выстрадал, — говорила Римма.

— Наверно, я всегда его любила… — задумчиво отвечала Лялька, — Геворг — удар молнии, шок, затмение… Как под гипнозом была…

Через полтора года она родила дочку и назвала ее в память о матери Олей. Вскоре Мишу перевели на Дальний Восток, и началась у Ляльки с Олей кочевая жизнь семьи военного. В последнее десятилетие Римма видится с ней урывками, но пишут друг другу часто, много — любая мелочь им важна, интересна. Иногда поздно вечером или рано утром Римму будит телефонный звонок и высокий нежный голос кричит: «Так захотелось услышать тебя…» Скоро они совсем вернутся в Ленинград: Миша должен демобилизоваться по возрасту, и Лялька летит для устройства жилищных дел — они с Риммой мечтают снова жить вместе.

«Не время сейчас уезжать, надо бы заниматься обменом, но не смогу по этой жарище бегать. А потом, может быть, жара спадет, у нас это быстро…» — подумала Римма и, позвонив Глаше, предложила поехать с ней:

— Хватит тебе по заграницам мотаться. Отдохни на родной природе.

— Как теперь говорят: на пленэре? — засмеялась Глаша. — А удобно? Я их мало знаю, сто лет не видела.

— Вполне, — ответила Римма. — Заодно осмотришь стариков. У Елизаветы Петровны ноги болят, отекают. Захвати свои снадобья.

— Когда подавать машину? — тоном заправского шофера спросила доктор наук профессор Аглая Викторовна, с юности сохранившая к Римме отношение как к старшему, умудренному жизнью другу.

— Ровно в восемь к подъезду, — в тон ей ответила Римма.

— А в джинсах можно?

— Валяй!

В восемь утра Римма с чемоданчиком и большой сумкой — гостинцы Медведевым — спустилась вниз. У подъезда стояла вишневая «Волга». Глаша — худая, высокая, в джинсах и замшевой куртке — ходила вокруг машины, пиная ногой колеса. Римма с удовольствием посмотрела на нее: седые, модно подстриженные волосы красиво оттеняли желто-смуглое лицо, темные глаза. Одобрительно заметила:

— Хорошеешь. Вылитая Софи Лорен.

— Если бы она была уродиной, — иронически отозвалась Глаша. — Вот тебя действительно годы не берут.

— Надень очки, — посоветовала Римма, — сразу вылезет ущерб, причиненный временем… — и весело закончила: — В общем, ничего, мы с тобой — элегантные старухи.

По дороге Глаша рассказывала о конгрессе в Лондоне, с которого только что вернулась. Слушая и радуясь за нее, Римма думала: «Будь у нее семья, она не достигла бы таких высот. Женщине трудно все успеть».

Проехав Сиверскую, Глаша спросила:

— Почему Медведевы в такую чертову даль забрались? Строить дачу, так уж поближе.

— Какую дачу! — воскликнула Римма. — Они там постоянно живут. В шестьдесят четвертом Андрей Михайлович ушел на пенсию и они переехали, чтобы рядом с Ленкой жить. Домик купили, он перестроил его, довел до немыслимой красоты, Елизавета Петровна все кругом обуютила… У нее особый талант — домовитость. Войдешь к ним — уходить не хочется. Сама увидишь.

— Сколько же им?

— Ему уже восемьдесят пять. Крепыш. На огороде работает, в саду, постоянно что-то усовершенствует в доме, мастерит забавы для правнуков… Их там целое племя: дочь с зятем, трое внуков, семь правнуков…

— Не слабо! — заметила Глаша. — Теперь редко встречается.

— По-прежнему не наглядится на свою Лизоньку, говорит про нее: «Она у меня еще молодка».

— А молодке сколько?

— Только семьдесят девять. Располнела, тяжело ходит, а лицо милое, доброе. Хлопочет целый день: с правнуками возится, хозяйство на ней, обшивает всю семью…

— Славные старики, — сказала Глаша, — ее я мало знаю, а он мне всегда нравился.

— Знаешь, глядя на них, я понимаю: только наполненная трудом жизнь, заботы о близких сохраняют бодрость, ясное сознание…