— Не открытие! — отрезала Глаша. — Давно установлено: бездеятельность, равнодушие, леность мысли, — зло перечисляла она, — причины раннего старения и… других неприятных явлений, о которых сейчас и говорить не хочется.

Когда они подъехали, Андрей Михайлович, работавший в саду, вышел за калитку и, увидев Римму, радостно воскликнул:

— Наконец-то приехала! Каждый день на дорогу смотрим… Кто ж это тебя привез?

— Не узнаете? — спросила Римма, подводя вылезшую из машины Глашу. — Доктора Глашу помните?

— Глашенька! — обрадовался он. — Какая видная стала! — и привычно крикнул: — Хозяюшка, на стол собирай, гости приехали.

Вечером они вчетвером пили чай в саду, под жасминовыми кустами, где Андрей Михайлович врыл стол и скамейки. Вспоминали прошлое и, конечно, войну, блокаду. Слушая и участвуя в разговоре, Римма думала: «Для родившихся после войны это факты истории, для нас — часть жизни, которую невозможно забыть. Навсегда с нами».

— Если человек духом не сломится, он все вытерпеть может… — задумчиво говорил Андрей Михайлович.

В сумраке летнего вечера пышная листва, подсвеченная проведенной к столу лампочкой, придавала саду колдовской, сказочный вид. Сладко пахли жасмин, ночные фиалки, табак. В живой тишине откуда-то издалека, с полей доносился чистый девичий голос, он пел одну и ту же фразу: «На тебе сошелся клином белый свет…»

— Хорошо у вас… — размягченным голосом проговорила Глаша.

— Благодать! — подтвердил Андрей Михайлович. — До ста лет хочу прожить…

— Зачем ты, Андрюшенька, предел ставишь, — встревожилась Елизавета Петровна. Ей и этот срок казался недостаточным.

— Как Наталья Алексеевна умерла, — помолчав, заговорил Андрей Михайлович, — все уговариваем Риммочку к нам перебраться…

— Путаешь, Андрюшенька, — мягко поправила Елизавета Петровна, — Наталья Алексеевна в шестьдесят третьем умерла, мы еще в городе жили, вместе хоронили…

— Забывать стал… — виновато признался он. — А Наталью Алексеевну отлично помню… Хорошую жизнь прожила, строгую, честную…

— Очень достойную, — серьезно подтвердила Глаша.

— Девятнадцать лет прошло, а у меня все до мелочи перед глазами… — тихо сказала Римма. — Ей в тот день в клинику нужно было, — раз в неделю консультировать ездила, — а тут сказала: «Пожалуй, не поеду, слабость какая-то». Я испугалась, хотела не пойти на занятия, она рассердилась: «Это не повод манкировать работой. Ты мне сейчас совершенно не нужна». Я позвонила Глаше: зайди, когда освободишься…

— Я приехала, — заговорила Глаша, — звоню — не открывает… Пошла за Ришкой, мы прибежали — она спит…

— Спокойно так, — с горьким удивлением продолжила Римма, — щекой на руку, рядом журнал открыт — читала… Тащу Глашу из комнаты — пусть поспит…

— А я все-таки подошла пульс проверить… Рука чуть теплая, пульса нет…

— И бабушка, и Боря, и мама умерли без меня… — помолчав, печально сказала Римма. — Ни с кем не простилась…

Из темноты вынырнули две старшие правнучки, до того загоревшие, что, как на негативе, видны были только белки глаз и зубы. Одна из них быстро заговорила:

— Бабонька Лиза, можно мы телевизор включим? У нас испортился, а сегодня детектив, вторая серия, Новицкий играет…

— Включайте, только аккуратно, — разрешила Елизавета Петровна и, смеясь, обратилась к Римме: — Беда с твоим Митей! Как он играет — дела побоку, вся деревня у телевизоров.

— В моем институте то же самое, — подтвердила Глаша. — Если накануне спектакль или фильм с Новицким, на другой день работать невозможно, только и разговоров, что о нем. Недавно читала: «народного» получил.

— Мальчишечкой его помню, — улыбнулся Андрей Михайлович, — еще когда он в моей комнате ночевал, заморенный, дерганный, кто б тогда подумал, что таким артистом станет. Ты ведь его на это поприще направила. А чего он в Ленинграде не остался? Тут и отец его, и ты…

— Так вышло, — ответила Римма, — после института его в армию взяли, служил в театре Северного флота, оттуда пригласили в небольшой московский театр, начал сниматься в кино, на телевидении, перешел в академический… В ноябре приезжал хоронить отца, очень горевал, корил себя, что оставил его одного…

— А тебя не забывает? — спросила Елизавета Петровна.

— Не-ет, — покачала головой Римма, — видимся, правда, редко, но перезваниваемся, переписываемся… После каждой его новой роли должна ему рецензии писать, а если поленюсь, сразу звонок: «Молчите — значит, не понравился?»

— А свою мать он так и не видел? — спросил Андрей Михайлович.

— В один из приездов уговаривала его пойти к ней, — ответила Римма. — Ни за что!

— Вот ведь как бывает… — задумчиво проговорила Елизавета Петровна. — Себя спасла, а сына, хоть живым остался, потеряла.

Пять дней Римма и Глаша прожили у Медведевых, наслаждаясь тишиной, запахом нагретых солнцем трав, цветов, душевным гостеприимством стариков. Купались в холодной быстрой речке, ходили в лес, и Римма рассказывала, как они с Борисом за год до войны жили в этой же деревне, бродили по этому же лесу… Суховатая, собранная Глаша расслабилась и находилась в несвойственном ей состоянии умиления. На шестой день пошел дождь, похолодало, и Римма заторопилась в город: вдруг Ляля прилетит раньше. И надо подготовиться к встрече, посмотреть квартиры…

Прощаясь, Глаша сказала:

— Носил меня черт по элитным санаториям! Вот где отдыхать надо! Пустите меня еще?

Старики наперебой звали их приезжать вместе и врозь, как выйдет, и Лялечку привезти, и Митю, если будет в Ленинграде…

— Он бы тут наделал шороху! — сказала профессор Аглая Викторовна, к старости полюбившая жаргонные словечки.

Римма вернулась в город очень своевременно: едва отперев дверь, она услышала телефонные звонки и, бросив вещи, схватила трубку. Бархатный Митькин баритон звучал укоризненно:

— Слава богу! Полдня звоню! Где вы порхаете под дождем?

— Легок на помине! — обрадовалась Римма. — Ты откуда?

Митя сообщил, что прилетел на съемки, но непорядок с погодой, поэтому он свободен — можно приехать?

Римма только успела умыться и разобрать вещи, как он появился. В сверхмодном пальто — недавно был на зарубежных гастролях, — с цветами, коробкой шоколадного набора, коньяком и каким-то большим пакетом.

— Ну, Митрий Великолепный, — смеялась Римма, — ты просто Санта-Клаус!

Они пошли на кухню. После первых «как вы? как ты?» Римма начала рассказывать про Медведевых…

— Жив старикан? — радостно перебил Митя. — Ну молодчага! Ему лет сто, наверно?

— Несколько меньше… Про тебя спрашивал, просил привезти.

— А что? Съездим? — загорелся Митя. — Хочу его повидать. Машину я добуду…

— В другой раз. Меня уже Аглая укатала.

— Кстати, читал: ваша Аглая такую речь на конгрессе толкнула — вся зарубежная печать откликнулась.

— Я — как старый Форсайт! — рассердилась Римма. — Мне никогда ничего не говорят! Полдороги рассказывала о конгрессе, о Лондоне, и так, мимоходом: «небольшой доклад сделала».

— Я тут недавно подумал, — вдруг серьезно сказал Митя, — вокруг вас всегда приличные люди роятся, ни одной дряни вспомнить не мог. Как вы их находите? Или они — вас?

— С чего тебя на такие размышления потянуло? — насторожилась Римма. — Опять что-нибудь?

— С Лилей развелся… Столько грязи хлебнул!.. — отчаянно махнул рукой Митя. — Ну, ей — тридцать, мне — пятьдесят четыре, так ведь знала, не скрыл от нее…

— Мне казалось, она любит тебя…

— Она исступленно, страстно, преданно, нежно любит себя и… деньги… — с горечью ответил Митя. — Вы подумайте, какая невезуха: с юности мечтаю иметь семью, детей, уютный дом… то, чего у меня никогда не было… Теперь все! Завязал! Буду один куковать…

— Не дадут тебе, Митенька, — убежденно сказала Римма. Митя по-прежнему красив, строен, седина придает значительность его лицу.

— Я же вам пальтушку привез, — прервал Митя тяжелый разговор. Пошел в переднюю, вынул темно-зеленое кожаное пальто, надел на Римму, говоря: — Конечно, это имитация, на настоящую кожу много валюты надо, но сшито здорово! — все-таки Париж.