Н а д я (вслед). Толенька, скажи «кукуруза».

Т о л я (обернулся). Перепутала ты семейные предания. Букву «р» я выговаривал. Я вместо «л» говорил «в». Ковбаса, шоковад. (Идет.)

Н а д я (окликает). Толя! (И так как он не останавливается, повелительно.) Официант! Одно мороженое, пожалуйста. Пломбир.

Т о л я (приносит и ставит перед Надей вазочку с пломбиром). Что-нибудь еще?

Н а д я. Вопрос. Какая у тебя зарплата в этом кафе?

Т о л я. Фу, Надюша, такая проза!

Н а д я. Ты не ответил на вопрос.

Т о л я. Как говорится, какая ни есть — вся моя.

Н а д я. Ну, а все же?

Т о л я. Зачем это тебе? Можно подумать, что ты замуж за меня собралась.

Н а д я. Подумай, может, и собралась.

Т о л я (шутливо). Тогда, чтобы не прогадать, за шахтера иди: они на Севере из штолен огромные деньги гребут.

Н а д я (жестом отвергая его шутливый тон). Сколько тебе понадобится времени, чтобы приобрести приличную профессию?

Т о л я (немедленно встает на дыбы, с внутренней силой, хотя очень спокойно). Что значит — приличную профессию? Воровать, спекулировать неприлично. Неприлично, когда старый человек работает, а молодой паразит у него на шее сидит.

Н а д я. Пожалуйста, не митингуй.

Т о л я (осекся, помолчал, улыбнулся). Прости.

Н а д я. И ответь, сколько тебе нужно времени, чтобы встать на ноги?

Т о л я. Надюша, но ты бы объяснила — зачем это тебе?

Н а д я. Не торгуйся — ответь.

Т о л я. Года два, я думаю, три.

Н а д я (достает из сумочки сберкнижку, раскрывает ее, протягивает Толе). Этого хватит?

Т о л я. Вот это «накопил — холодильник купил»! Две тысячи! Книжечка чья?

Н а д я. Прочти.

Т о л я (читает). Парамонова Надежда Алексеевна. В спортлото выиграла, банк ограбила или на паперти собрала?

Н а д я. Отец их мне с самого моего рождения по десятке в месяц откладывал — набралось.

Т о л я. И на каких же условиях ты эдакое богатство мне отдаешь?

Н а д я. Станешь знаменитым, разбогатеешь — отдашь.

Т о л я. Спасибо, только зачем же мне в долг жить, если я эти деньги зарабатывать могу.

Н а д я. Чем?

Т о л я. А вот — честным трудом. Работа как работа. Не хуже другой.

Н а д я. Ты так действительно считаешь?

Т о л я. Конечно. Дед мой всю жизнь, не стыдясь, с подносом проходил. А для меня это, выходит, зазорно? Я у него кто — принц?

Н а д я. Ты, Агафонов, больше чем принц, ты — талант.

Т о л я. Это еще доказать надо.

Н а д я. Доказано. Шмаков к микрофону подходит — все неловкость испытывают за то, что присутствуют при этом. А ты поешь — пронзает насквозь.

Т о л я. Я с некоторых пор тоже неловкость испытываю. За себя. Пою — и самому же неловко за то, что присутствую при сем.

Н а д я (играя). Вот она, Толенька, вечная неудовлетворенность художника, вечное недовольство собой.

Т о л я. Я всерьез говорю. Дилетантизм. В искусстве палкой за это надо бить. Но голове. А в музыке особенно. (Доверительно, как очень близкому человеку.) Знаешь, Надюшка, я недавно учебник по гармонии в руки взял — ахнул. Это же наука, высшая математика почти. А у нас нынче как повелось? Если ты сам кое-как стишки сочиняешь, кое-как на гитаре тренькаешь да сам же дурным голосом их поешь — то ты и есть наш простой советский шансонье. Я когда свой голос на магнитофоне слышу — мороз по коже: каждый четвертый аккорд фальшиво беру. Все равно что «корова» писать через «а».

Н а д я (со снисходительной улыбкой). Не говоря о том, что твой любимый поэт все равно лучше поет, — твои слова, Шмаков мне их передал.

Т о л я. И это верно.

Н а д я. Наивен ты, Агафонов. Но это не беда, это от таланта в тебе.

Т о л я (словно очнувшись, внимательно посмотрел на Надю, отчужденно). Искусство снисхождения не знает. Зачем же мне в домашних гениях ходить?

Н а д я. Гордыню, Агафонов, смири. В домашних гениях ходить стыдно — давай я лучше буду в официантах ходить? Так?

Т о л я (после короткой паузы, терпеливо). Что ж, Надюша, давай к истокам вернемся. Я тебе еще раз про деда расскажу.

Н а д я. Деда оставь в покое. Он при царском режиме жизнь начинал. У него, может быть, выбора не было — об этом ты у него спросил?

Т о л я. Может быть, и не было. И это очень плохо, Надежда Алексеевна, когда у человека права выбора нет. А у меня есть. Но ты хочешь меня этого права лишить.

Н а д я. Дед твой рассказывал, что полового в трактире не но имени называли, а как собачонку, пальцами прищелкивали и — пст!

Т о л я. Царя батюшку, между прочим, свергли более полувека назад. Я же не в трактире служу, не половой. И у нас возле раздаточной доска Почета висит.

Н а д я (постучала по подносу). Агафонов, это ведь даже не бубен. А ты за него с ожесточением борешься, будто за царский трон.

Т о л я. Я за свое человеческое достоинство борюсь.

Н а д я. За достоинство! Ха!

Т о л я. Считаешь — пустяк? Но что поделаешь, если именно этим пустяком я и за-ради трона не поступлюсь?

Н а д я. Достоинство? Прекрасно. Давай о твоем достоинстве говорить. Вместо того чтобы подвыпившему хаму по физиономии съездить, ты с бесстрастностью робота пять раз ему фужеры менял. Шмаков пятьдесят копеек сдачи не взял, так ты силой их ему в карман запихнул. Полагаешь, совершая эти поступки, ты соблюдаешь человеческое достоинство?

Т о л я (не сразу, усмехнувшись). А обстоятельно он проинформировал тебя.

Н а д я. Я спросила, считаешь ли ты, что именно этими героическими поступками ты отстаивал свое человеческое достоинство?

Т о л я. Не задумывался. Они отдыхали, я работал — разделение труда.

Н а д я. Да если хочешь знать, наплевать им было на достоинство твое. Они об одном размышляли: чокнутый он, этот Агафонов, или обыкновенный дурак? (Достает сигарету, закуривает.)

Т о л я. Ну, а можешь ты предположить, что мне тоже на все их размышления наплевать?

Н а д я. Протест?

Т о л я. Импульс. Над причиной еще не размышлял.

Н а д я. На Западе существуют целые поселения протестующих подростков — хиппи. Им претит мораль общества, в котором они живут. Ну, а ты? Ведь ты в другом обществе живешь. Тебя что, не устраивает наша мораль?

Т о л я. Ну, ну, Надюша, к демагогии не прибегай. Идиотские воззрения Эдика — это еще не мораль общества. Он считает, что официантом быть зазорно. (С силой.) Официантом быть зазорно, а сидеть на родительской шее — нет.

Н а д я. Спасибо.

Т о л я. За что?

Н а д я. За родительскую шею. Поскольку я тоже без зазрения совести до сих пор восседаю на ней.

Т о л я. Ты слабый пол, а Эдик балбес двадцатилетний. Он — культурист — мускулами перед девушками поигрывает, а на нем воду нужно возить. Кстати, и тебе пора бы подумать, что за-ради твоих нарядов отец ночную работу берет. (После паузы.) Ну так что? Окончим наш разговор? Или перенесем?

Н а д я. В третьи попытки я не верю. У меня правило: если и со второй высоту не взяла — с помоста сойди.

Т о л я (посмотрел за кулисы налево, вздохнул, достал из кармана пачку счетов). Вон он где пригодился — мой математический ум. Счета. Другие костяшками щелкают, а я покрутил перед глазами цифры — и будто в компьютер заложил… А вот зачем тебе эти попытки — я своим математическим умом уразуметь не могу. Я, что ли, для тебя высота?

Н а д я. Ты.

Т о л я. Через меня не прыгать надо, а переползать. Я по натуре камень лежачий. Под который и вода не течет. И мой тебе совет, Надежда Парамонова: не усложняй. Миллионы свои убери (кладет сберкнижку в сумочку) и перестань как банный лист цепляться ко мне.

Н а д я. Ты хочешь меня обидеть? Для чего?

Т о л я. Облегчаю задачу. Отталкиваю от берега, чтобы ты веслами дно не скребла.

Н а д я (после паузы, словно вспоминая). Три месяца назад, еще до нашего знакомства, у меня твоя фотография пропала. Я это как утрату перенесла. И там у тебя было такое же доброе и беспомощное лицо… Я на все твои вечера с восьмого класса хожу. Если бы ты знал, до чего мне обидно было, что ты не замечал меня! Я привыкла к тому, что красива, уже не раздражаюсь, когда рассматривают в упор, будто в витрине стою. И вдруг этот невзрачный пингвин мимо проходит, даже головы не повернет, как мимо телеграфного столба. Сперва думала: избаловали вниманием, талант. И только потом поняла: замечаешь. От робости стараешься не смотреть… Грустно, Толенька. Встретились, наконец. Нам бы радоваться, а мы что затеяли? Глупость. И когда люди научатся жить, а не отношения выяснять? (Просто.) Агафонов, а что, если люблю я тебя?