Т о л я (помолчал, снял очки, протер их). Нет, Надежда Алексеевна, не верю. За что тебе любить-то меня? Я вот перед тобою стою — такой же, каким был и вчера, и три месяца назад. Но такой я тебе не нравлюсь. Ты готова «богатства» лишиться, лишь бы от подноса меня оторвать. Я тебе другой нравлюсь. С гитарой. На эстраде. Когда девчонки малахольные ко мне с букетиками бегут. Ты во мне свое неудовлетворенное тщеславие любишь. Страсть к безделушкам, к мишуре. Но почему же тебе в таком случае непременно меня-то любить? Любимый — он единственный, а знаменитостей много. Выбери по вкусу и влюбись. К тому же моя популярность случайна. Страсть к рифмоплетству ненадолго у меня. Чувствую, проходит уже. Как корью переболел. Несовместим я с твоим идеалом. Выдумала меня.

Н а д я (слушая его, автоматически перелистывала книгу жалоб. Помолчала, читает). «И выносим благодарность замечательному человеку товарищу Фаддеичу и желаем ему многих лет здоровья и счастья. Студенты из Тюмени». Одни благодарности. Интересно, куда книга девается, когда в нее хотят жалобу написать? (Захлопнула книгу, словно подвела итог.) А ведь импульс это, Агафонов, — протест. Ты не просто так в официанты пошел. Ты назло всему миру с подносом пошел. Ты его несешь как транспарант: «Глядите, люди, вот он я — Агафонов Анатолий, — плюю я на ваше мелкое тщеславие, честолюбие и суету, и буду я свое человеческое достоинство обретать не в космосе, не на сцене театра и не в конструкторском бюро, а здесь — возле столиков кафе». И все это из-за чего? Из-за того, что ты рядом оказался, когда кто-то посмел твоему деду нахамить. Если вы, Анатолий Агафонов, решили Эдику и Шмакову своим поступком отомстить, то объясните, в чем лично я провинилась перед вами? Как последняя идиотка в нарядное платье вырядилась — и зря.

Т о л я. Лично передо мной ты ни в чем не провинилась.

Н а д я. А если не перед тобой, то перед кем?

Т о л я. Не хочу я про это. Громкие слова.

Н а д я. И все же? Я и барабанного боя не испугаюсь. Лупи.

Т о л я (не повышая голоса, ровно). Да хотя бы перед теми, кто в семнадцатом на Зимний ходил. Они ведь за одно погибали — за то, чтобы людям не по рождению, не по богатству, не по чинам честь воздавали, а просто за то, что они люди. Без разницы — дворник он или народный артист. Ты вот хвастаешь, что от рабочего люда произошла, в школьных сочинениях пишешь, что любой труд почетен у нас, а стыдишься, что твой Агафонов будет с подносом ходить. В рабоче-крестьянском государстве до старорежимной психологии дожила. (Хотел продолжать, но, передумав, махнул рукой, забрал поднос и пошел налево.)

Н а д я (повелительно). Официант!

Т о л я (остановился). Не надоело тебе?

Н а д я. Это платье, между прочим, я сама шила. Целую неделю, специально для этого дня.

Т о л я. Между прочим, в зал уже клиенты пришли, ждут.

Н а д я (протягивает ему книгу жалоб). Можешь в эту книгу жалоб и мою благодарность вписать.

Т о л я. За что?

Н а д я. За то, что не лукавил со мной.

Т о л я. Здрасте! А зачем же мне лукавить с тобой?

Н а д я. Мало ли. Хотя бы затем, чтобы красивую девчонку возле себя удержать. Сколько с меня?

Т о л я. Пломбир за счет дирекции. Приз за красоту.

Т а н я (входит слева, Наде). О, давно не видались. Здрасте пожалуйста. (Толе.) Я за учебником пришла.

Т о л я. Садись, сейчас принесу. (Выходит.)

Н а д я. Зачем же ты перед Толиным дедом порочишь меня? Выдумываешь, будто я от тщеславия рехнулась, всех подруг на сегодняшний концерт созвала?

Т а н я. Так уж и выдумываю. Сама знаешь, что созвала. «Эй, люди, сходитесь посмотреть, как укрощенный Агафонов по одному моему взгляду будет, как лев, с тумбы на тумбу сигать». Это Шмакову в радость с красивой девчонкой на виду погарцевать. А Толя застенчив. Опереточные роли не для него.

Н а д я. За что ты не любишь меня?

Т а н я. Не знаю. Инстинкт. Суетная ты.

Н а д я. Женская черта характера. В тебе разве суетности нет?

Т а н я. Есть. Только во мне от глупости, а в тебе от ума.

Н а д я (Толе, который вошел и положил перед Таней книгу). Что ж, Агафонов, гуд бай.

Т о л я. Передай мужикам: раков ждем. Редкость.

Н а д я. А ведь не понял ты, Толенька. (Тане.) Он думал, я просто так разговаривала с ним, а я будущее выбирала, примерялась, от какого берега оттолкнуться, к какому берегу пристать.

Т а н я. Между тобой и будущим твоим вроде бы он не стоял.

Н а д я. Он, сам того не зная, между мною и Аликом Шмаковым стоял. (Толе.) Ну? Не срабатывает твое счет-решающее? Сейчас объясню. Алику через две недели в заграничную командировку отправляться. А по чину полагается ему быть при жене: начальство любит, когда молодые специалисты за рубежом не холостяками живут. По сему случаю два дня назад сделал он мне предложение. Я обещала к сегодняшнему вечеру дать ответ. Не огорчен?

Т о л я (улыбнулся). Математики огорчаются, когда с ответом не сходится. А тут все верно, сошлось.

Т а н я (опешила). Какое замужество? Опомнись! Ведь не любишь его.

Н а д я. Это не смертельно. Другими эмоциями обойдусь.

Т а н я. Да чем же можно любовь заменить?

Н а д я. А гордостью, например. Я мужем гордиться буду. Ведь Алик Шмаков — он далеко пойдет. (Подходит к Толе, кладет руки ему на плечи.) Ну, подумай, Агафонов, неужели тебе принципы дороже меня?

Т о л я. «Дороже», «дешевле». Принципы не товар на полках. Принципы — это я, человек. Если сегодня я одним принципом поступлюсь, завтра другим, то на какой мусорной свалке я лет через пять себя отыщу?

Н а д я (просто, глядя ему в глаза). Ах, Толенька, Толенька, разве в подносе дело? Наше несовпадение в другом. Слово «честолюбие» ведь не только в твоем понимании существует. И другой смысл у него есть. Только другой смысл тебе неведом. Тебе все равно, каким к финишу прийти — первым или вторым. А если даже вдруг первым окажешься, а за тобой, не дай бог, задыхаясь от усердия, хороший человек бежит — приостановишься, чтобы пропустить. «Зачем же хорошего человека обижать, когда тому до смерти хочется ленточку разорвать?» Из породы идеалистов ты. А я девушка практичная. И алчность, и зависть во мне есть. Знаю, что плохо, что надо бы побороть. Ну, а вдруг да не поборю, не смогу? Как же я с идеалистом уживусь? Мне небо с овчинку покажется, если у соседей будет то, чего у меня нет… Давай хоть щеку подставь. (Целует его.) Одни угли остались, а ты: не на пожар. Прощай, Агафонов.

Т о л я. Прощай.

Н а д я. Спасибо, подтолкнул, поплыла. (Уходит направо.)

Пауза.

Толя подходит к «меломану», нажимает кнопку. Зазвучала музыка.

Т а н я (внимательно наблюдает за Толей). Ничего, Агафонов, не горюй. Считай, тебя мимо водоворота пронесло. Я ее родителей знаю. Она в мать. Та любила одного, а замуж вышла за другого, перспективного. Дотащила его до кандидата наук. При квартире, при машине, а посмотреть на него — слезы текут, подкаблучник, а не мужик.

Т о л я (потрепал Таню по щеке, ласково, но отчужденно). Выросла соседушка. Новую лексику освоила: «мужик». Встретила сибиряка?

Т а н я. Ага. (Встрепенулась.) Ой, Агафончик, да у меня же минутки свободной нет. Сейчас еду на дачу к родителям — у меня для них маленький сюрприз. Надеюсь, переживут. Ночь за учебниками просижу… А там… (Закрыла глаза.) Агафончик, картину «Витязь на распутье» помнишь?

Т о л я (он слушал и не слышал ее). С копьем?

Т а н я. С копьем. На коне. (Ткнула пальцем себе в грудь.) Вот. Художник с меня рисовал… Агафончик, да что же это с тобой? Смотришь на меня и будто не видишь. Как сквозь стекло. Я же тебе говорю: не горюй. На твой век красавиц хватит. Подумаешь — увлечение. Главное, что не полюбил ты ее.