Впрочем, она вольна делать то, что считает нужным. Единственным арбитром между ней и Луисом Альберто может быть только ее совесть.

Сколько раз она с горечью видела, Как никакие резоны и доказательства не принимались в расчет его охваченным ревностью разумом. Только совесть была ей утешением в тяжелые дни, недели и годы их размолвок.

Сейчас она потешалась над собой, над своим согласием посетить это «злачное место».

Один раз в юности она была на танцах, куда ее пригласил кузен Диего Авилла, писаный красавец, полагавший, что она поддастся его мускулистым домогательствам, а позднее решивший завоевать вместе с ее сердцем и… ее ранчо.

Она вспомнила, как неумело перебирала ногами, и Диего, немного приподняв ее над полом, стал плясать с ней, как с куклой.

Она сказала Джеймсу, что предпочла бы осмотреться, и он пригласил ее за столик, заказав два бокала вина, оливки и шкварки-«чичарронес».

В танцевальном круге она увидела Кармен в объятьях высокого худого парня, пригибавшегося к ней, Кармен помахала Марианне рукой, и ей стало легче оттого, что рядом находится знакомая…

Джеймс пользовался успехом — к столику то и дело подлетали девушки, для каждой из которых у Джеймса находилось небрежное, восторженное или нежное словцо.

На невысокой эстраде расположился оркестр, довольно складно исполнявший «дансон». Несколько пар размеренно следовали каденциям этого сдержанно-жаркого танца.

Джеймс попросил у Марианны разрешение ненадолго покинуть ее — он пошел танцевать с миловидной высокой блондинкой в коротком платье с пышными оборками. Со стороны Джеймс походил на штатного танцора, которых нанимают в салоны для услады пожилых одиноких посетительниц.

Марианна с улыбкой наблюдала за танцующими.

Один из кавалеров, сухощавый старик лет семидесяти, мог бы послужить иллюстрацией для книги о танцах в провинции: редкие набриолиненные волосы, тонкие усики, темные очки, белый костюм из тропикаля, коричневый галстук и такого же цвета платочек в кармашке пиджака, двухцветные — коричнево-белые — штиблеты, большой золотой перстень, золотые запонки и толстый золотой брелок на запястье.

Ладонь дамы повернута кверху, словно она гордо несет поднос, но вместо подноса на ее ладонь опирается левая рука кавалера, а правая — деликатно, но с необходимым усилием держит даму за талию. Откинутые назад плечи кавалера позволяют ему вминаться ниже пояса в соответствующее место партнерши, застенчивость или любопытство которой определяют степень отодвинутости ее от опасного казуса…

За столик к Марианне со своим бокалом подсела коротко остриженная рыжая толстушка лет сорока пяти в черном пиджаке поверх джинсового комбинезона, с белой сумочкой под мышкой. Восторженная, будто приклеенная улыбка на ее лице свидетельствовала о безграничной печали ее одиночества.

— Вы первый раз у нас в салоне? — дружелюбно спросила она.

— Да.

— Меня зовут Селия.

— А меня Марианна.

— По выговору вы здешняя, но только я вас раньше у нас в Сан-Мигеле не видела.

— Я живу в Мехико. А здесь у меня ранчо.

— Какое?

— Ранчо Вильяреаль…

— Так ты Марианна! Тебя не узнать! Какая элегантная! Ты меня, наверно, не помнишь?

— Селия, лицо твое мне знакомо… Но, знаешь, один мой друг говорил в таких случаях: лицо отлущилось от имени! Где-то друг друга видели, а вспомнить не можем…

Селия расхохоталась.

— Мой отец был ветеринаром, наш дом недалеко от твоего ранчо. Так как мама рано умерла, отец иногда оставлял меня у вас…

Селия погрустнела.

— Вот… Прихожу сюда танцевать… Если, конечно, находится кавалер…

Они пили и вспоминали свое детство.

Марианне стало тепло и уютно среди этого шума и гама, дыма и света. Несколько раз к столику подходили и приглашали Марианну на танец. Она отказывалась и стыдилась, что приглашают только ее.

— Новенькую увидали, и уже глаза навыкате! — сказала она в свое оправдание. — А ты часто сюда приходишь?

— В конце недели обязательно. Знаешь, тут хорошо. Народ славный, мужчины одеваются по старинке… И относятся к даме как истинные кабальеро. Неважно, красавица ты или уродина и сколько тебе лет… Настоящие танцоры не курят… После танцев чувствуешь себя моложе. И… хочется невероятного!

Она покрутила рыжей стриженой головой, доверительно положила руку Марианне на плечо и заразительно рассмеялась.

— А какие у тебя отношения с Ирмой? — спросила она. — Ты уже повидала ее?

— Ты о какой Ирме?

— О твоей мачехе.

— Разве она… вернулась?

— С полгода. Говорят, она развелась в Мехико, долго болела. Теперь снова живет у себя в Куэрамаро.

Марианна не стала рассказывать Селии, которая, по-видимому, ничего не знала о проделках Ирмы в столице, что Ирма, если с кем и «развелась», так это с законом! А Марианна-то полагала, что ее «болезнь» должна была продлиться еще лет десять…

— Ты слышишь меня? — Селия тронула ее за плечо.

— Селия, я с ней не виделась и не хотела бы видеться. Она дурно обошлась с отцом и со мной…

— Прости, что напомнила о ней.

— Селия, почему бы тебе не навестить меня?

— Ты долго здесь пробудешь?

— Пока не знаю.

Селия изучающе посмотрела на нее. Это откровенное любопытство, желание вызнать чужую сердечную тайну нисколько не покоробили Марианну: в словах и взглядах Селии сквозила врожденная деликатность учтивой провинциалки, разве что обделенной счастьем, но не желающей того же своим подругам…

К столику вернулся Джеймс. Он поздоровался с Селией, они знали друг друга.

— Донья Марианна, разрешите пригласить вас на болеро, — сказал он, с улыбкой протягивая ей руку. И подал знак оркестру.

С испугом юной гимназистки Марианна вступила в круг. Резким движением Джеймс привлек Марианну к себе, и она, ощутив его молодое тело, подавила возникшее волнение довольно пошлой, по ее же мнению, шуткой:

— Кушать подано!

— А у меня как раз разыгрался аппетит! — не менее пошло ответил неотразимый Джеймс…

Слова Дульсе Марии о том, что бы она сделала, будь у нее много денег, запомнились Бласу.

Смешная она… Такая ли смешная?

Устроить центр для детей, такой центр, где они увидели бы самое лучшее из того, что есть в мире, могли потрогать своими руками будущее, не захотели бы больше никогда питаться лозунгами вместо еды, слушать одно и то же радио, коллективно любить и ненавидеть одни и те же вещи…

Утопия? Наверно. Но какая красивая утопия!..

Гастроли, которые были продлены на два дня, подходили к концу. Сегодня давалось последнее представление.

На завтра был намечен прощальный обед. Об этом объявила труппе Дульсе Мария. Вид у нее при этом был не праздничный. Девушки ответили дружным ликующим визгом.

Представление, данное на этот раз в кабаре гостиницы «Гавана либре», прошло с шумным успехом: может быть, потому, что уставшие девушки были воодушевлены приглашением на прощальный обед.

После представления незнакомец снова пригласил Викторию поужинать.

Она сама не знала, почему отвечает на его ухаживания. Обычно необщительная и немногословная, Виктория охотно беседовала с «аргенчилигуайцем», шутила, удивляясь своей раскрепощенности. Не оттого ли, что Бегония спасена и новый ее номер так понравился зрителям?

Она чувствовала доброе внимание к себе этого сильного человека, по всей видимости много испытавшего и много постигшего в жизни.

— Виктория, — сказал он после ужина, когда они вышли прогуляться на Малекон. — Я решил тебе открыться, потому что вижу в тебе добрую душу и надежного друга…

Виктория давно поняла, что он человек с двойным дном, но не предполагала, что обязательно узнает, кто он на самом деле. И что это произойдет именно сегодня.

Более того, она не имела никакого желания узнать это. Потому что боялась. Потому что предпочла бы, чтобы у этого человека не было тайн.