Они молчали несколько минут. Кит видел, как она боролась с собой. Он проклинал себя за то, что сознался ей в тоске по миру, а не посмел сознаться, что любит другую.

Лабискви снова вздохнула.

— Хорошо. Я люблю вас так сильно, что не боюсь гнева отца, хотя в гневе он страшнее даже горных мятелей. Вы рассказали мне, что такое любовь. Так вот вам доказательство моей любви. Я помогу вам вернуться в мир.

Проснувшись, Кит даже не шевельнулся. Теплые пальчики коснулись его щеки и, соскользнув вниз, нежно закрыли губы. Усыпанные инеем меха заколыхались над ним, и он услышал одно Только слово:

— Идем.

Он осторожно сел и прислушался. Сотни псов тянули свою ночную песню, и сквозь их завывая ния он услышал ровное дыхание Снасса.

Лабискви нежно потянула его за рукав, и он понял, что она зовет его за собой. Взяв в руки мокассины и шерстяные носки, он заполз в снег. Костры, догорали. Она знаками приказала ему обуться, а сама вернулась в шалаш, где спал Снасс.

Кит нащупал стрелки часов и определил время — час ночи. Было совсем тепло — не больше десяти градусов ниже нуля. Лабискви вернулась иповела его темными закоулками лагеря. Они продвигались бесшумно. Хруст снега под их мокассинами заглушался воем собак.

— Теперь мы можем поговорить, — сказала она, когда они отошли на полмили от последнего костра.

При звездном свете Лабискви взглянула ему в лицо. Тут он впервые заметил, что она несет в руках его лыжи, винтовку, два пояса с патронами и спальный мешок.

— Я все приготовила, — с счастливым смехом сказала она. — Два дня тому назад я сделала тайник. Там спрятаны мука, спички и пара отличных лыж. О, я умею ходить по снегу. Мы пойдем быстро, любимый.

Кит чуть не вскрикнул. Неожиданно было и то что она устроила ему бегство, а к тому, что она собиралась бежать вместе с ним, он совсем не был подготовлен. Еще не зная, что предпринять он нежно взял у нее вещи. Потом обхватил ее рукой и прижал к себе, все еще не зная, на что решиться.

— Судьба милостива, — прошептала она. — Она послала мне любимого.

У Кита достало решимости не говорить, что он хочет бежать один. Но все воспоминания о прекрасном далеком мире, о странах, вечно залитых солнцем, поблекли и увяли.

— Пойдем назад, Лабискви, — сказал он. — Ты будешь моей женой, и мы навсегда останемся с народам Карибу.

— Нет! Нет! — закачала она головой, все ее тело, трепетавшее в его руках, воспротивилось этому предложению. — Я знаю. Я много думала. Тоска по миру одолеет тебя, долгими ночами она будет грызть тебе сердце. Четвероглазый умер от этой тоски. И ты умрешь тоже. Выходцы из мира не могут здесь жить. А я не хочу, чтобы ты умер. Мы пройдем через снежные горы южным проходам.

— Милая, послушай, — настаивал он. — Мы должны вернуться.

Она зажала ему рот своей рукавицей.

— Ты любишь меня? Скажи, что ты любишь мена.

— Я люблю тебя, Лабискви. Ты моя чудесная возлюбленная.

И снова рукавица помешала ему говорить дальше.

— Мы пойдем к тайнику, — решительно сказала она. — Он в трех милях отсюда. Идем.

Он упирался. Она тянула его за руку, но не могла сдвинуть с места. Он почувствовал искушение сказать ей, что за горами его ждет другая женщина.

— Ты сделаешь большую ошибку, если вернешься, — сказала она. — Я… И только дикарка, и я боюсь мира. Но больше всего я боюсь за тебя. Вышло так, как ты говорил мне. Я люблю тебя большие, чем себя. Нет слов, чтобы выразить, что творится в моем сердце — оно пылает ярче этих звезд. Разве я могу рассказать тебе об этом? Вот мое сердце — смотри.

Она сдернула с него рукавицу, просунула его руку к себе под шубку и положила на сердце. Все сильней и сильней она прижимала его руку. И он в тишине услышал биение, биение ее сердца, и понял, что каждый удар — любовь. Она медленно отстранилась от него и, продолжая держать его за руки, пошла к тайнику. Он не мог сопротивляться. Казалось, что его влечет само сердце, то самое сердце, биение которого он чувствовал на своей ладони.

Наст, покрывший за ночь талые снега, был так прочен, что их лыжи быстро скользили вперед.

— Тайник здесь, за деревьями, — сказала Лабискви Киту.

Но в следующую минуту она схватила его за руку и остановилась в изумлении. Перед ними весело плясало пламя небольшого костра, a у костра на корточках сидел Мак-Кэн. Лабискви что-то пробормотала по-индейски.

— Я боялся, как бы вы не удрали без меня, — сказал Мак-Кэн, и глаза его лукаво блеснули. — Я все время следил за девушкой, и когда она притащила сюда лыжи и провизию, я тоже приготовился. Костер? Не беспокойтесь, он не опасен. Лагерь спит и похрапывает, а дожидаться вас мне было холодновато. Ну что ж, отправимся?!

Лабискви растерянно взглянула на Кита, но живо овладела собой и заговорила. В словах ее зазвучала решимость человека, не привыкшего полагаться на других.

— Мак-Кэн, вы — собака, — прошептала она, и в глазах ее вспыхнул дикий гнев. — Я знаю, что вы подымете весь лагерь, если мы не возьмем васс собой. Отлично. Мы вынуждены вас взять. Но вы знаете моего отца. Я такая же, как он. И вы будете исполнять свою долю обязанностей. Я заставлю вас слушаться А если вы выкинете какую-нибудь гадость, вам придется раскаиваться, что вы пошли с нами.

На рассвете они были среди холмов, которые лежали между равниной и горами. Мак-Кэн предложил сесть и позавтракать, но они продолжали итти. И только когда после полудня растаял наст и лыжи стали проваливаться, они сделали первый привал.

Лабискви рассказала Киту все, что знала об этой местности, и объяснила, как она собралась обмануть погоню. Отсюда было только два выхода — один на западе, другой на юге. Снасс немедленно отправит молодых воинов стеречь эти два прохода. Но на юге есть еще один проход. Правда, он доходит только до половины хребта, а там сворачивает на запад и, миновав три перевала, выходит на главную тропу. Но, не найдя их следов на троне, индейцы решат, что беглецы направились западным проходом и вернутся назад. Им и в голову не придет, что Кит и Лабискви рискнули пойти самой длинной дорогой. Оглянувшись назад на тащившегося позади Maк-Кэна, Лабискви вполголоса сказала Киту:

— Он уже жует. Это нехорошо.

Кит оглянулся. Ирландец тайком грыз мясо карибу, выкраденное из вверенного ему мешка.

— Между привалами не есть, Мак-Кэн! — приказал он. — В горах нет дичи, мы разделили всю провизию на равные порции.

К часу дня наст растаял, и лыжи стали проваливаться. Был устроен привал, и они впервые закусили после побега. Кит оглядел припасы. Мешок Мак-Кэна глубоко огорчил его. Ирландец набил свой мешок таким множеством серебристых лисьих шкурок, что для мяса в нем оставалось совсем мало места.

— Я не знал, что захватил их так много, — оправдывался он. — Я укладывался в темноте. Их можно будет продать за хорошие деньги. Но у нас есть ружья, и нам еще будет попадаться дичь.

— Мы попадемся волкам, — в отчаянии проговорил Кит, а Лабискви гневно сверкнула глазами.

Кит высчитал, что, если они будут экономны — пищи хватит на месяц. Лабискви настаивала., чтобы ей разрешили тащить треть поклажи. Кит долго спорил, но, в конце концов, принужден был уступить.

На следующий день по руслу ручья они во шли в широкую горную долину, — Снег здесь был мягкий, и они по пояс проваливались в него, пока не выбрались на более твердую поверхность горного ската.

— Еще десять минут, и мы бы на всю ночь застряли в рыхлом снегу, — сказал Кит, когда они остановились отдохнуть на голой вершине холма.

Но Лабискви безмолвно указала вниз, на открытую полянку между деревьями. На середине ее он увидел пять темных точек, медленно двигавшихся вперед.

— Индейцы — сказала Лабискви.

— Они проваливаются по пояс, — сказал Кит.

— Сегодня им уже не выбраться на твердую дорогу. У нас есть в запасе несколько часов. Идемте, Мак-Кэн. Поторапливайтесь. Мы не будем есть, пока сможем итти.