Мак-Кэн вздохнул, но в его мешке уже не было сала карибу, и он угрюмо поплелся за ними. Они достигли новой долины, расположенной выше предыдущей. Здесь наст держался до трех часов дня, а в три часа им удалось выбраться в тенистое место, где уже успел образоваться новый наст. За все это время они остановились только раз, для того чтобы достать и съесть отобранное у Мак-Кэна сало. Оно сильно промерзло, и есть его можно было только отогрев на костре. Но костра они не разводили, крошили сало на зубах и заполняли им мучительную пустоту в желудке.

Они сделали привал только в девять часов, когда долгие сумерки, наконец, сменились непроглядною тьмою. Мак-Кэн беспомощно скулил. Дневной переход был утомителен сам по себе, но помимо этого Мак-Кэн, несмотря на девять лет, проведенных в Арктике, Сделал глупость и поел снега. Теперь он мучился от сухости во рту и изжоги.

Лабискви была неутомима, и Кит не мог не удивляться крепости ее тела и выносливости нервов и мускулов. Она дышала неподдельной бодростью. Улыбка играла на ее устах, и когда их руки случайно сталкивались, она медлила разнять их.

Ночью подул ветер и пошел снег. Весь следующий день они шли наугад, сквозь мятель, и, в конце концов, пропустили поворот к маленькому ручейку, по которому они должны были итти на запад. Еще два дня проблуждали они по холмам и окончательно сбились с пути. За эти два дня весна осталась позади, и они вступили в царство зимы.

Но об отдыхе нечего было и думать. Кит и Лабискви знали, в каком они были опасном положении. Они плутали в горах, где не было дичи. День за днем они брели по лабиринту ущелий, скал и долин, почти не продвигаясь на запад. Спустившись в ущелье, им приходилось итти туда, куда оно вело их, ибо громоздившиеся с обеих сторон скалы были совершенно неприступны. Трудная дорога и холод истощали их силы, и все же им приходилось урезывать пайки.

Однажды ночью Кит был разбужен шумом драки. Смутно слышал он странное хрипенье с того места, где опал Мак-Кэн. Подбросив хворосту в костер, юн увидел, что Лабискви держит ирландца за горло и заставляет его выплюнуть кусок полуразжеванного мяса. В то мгновенье, когда Кит увидел их, ее рука уже тянулась к ножнам кинжала.

— Лабискви, — крикнул Кит повелительным тоном.

Ее рука остановилась.

— Оставь, — сказал он, подходя к ней.

Она вся дрожала от гнева и нехотя вложила кинжал в ножны. Как бы боясь, что у нее не хватит сил сдержаться, она подошла к костру и подбросила хворосту. Мак-Кэн сел, ворча и жалуясь, и, полный страха и злобы, забормотал ка кие-то нечленораздельные объяснения.

— Откуда вы достали мясо? — спросил Кит.

— Обыщи его, — сказала Лабискви.

Это были первые слова, которые она произнесла, и голос ее дрожал от гнева.

Мак-Кэн попробовал сопротивляться, но Кит связал его, обыскал и вытащил из подмышки оттаявший кусок мяса карибу. Лабискви так вскрикнула, что Кит обернулся. Она подбежала к мешку Мак-Кэна и разрезала его. Вместо мяса из него посыпались сосновые иглы, мох и щепки.

Лабискви снова схватилась за кинжал и ринулась на ирландца, но Кит удержал ее, и она остановилась, плача от бессильного гнева.

— О, любимый, мне вовсе недорога пища, — воскликнула она. — Мне дорог ты, твоя жизнь. Собака! Он тебя ест, тебя!

— Мы еще поживем, — утешал ее Кит. — Теперь он понесет муку. Он не сможет ее есть сырой. А если он все же попытается проглотить хоть горсточку, я сам убью его, — ведь этим он отнимет и твою жизнь, а не только мою. — Он обнял ее. — Любимая, убийство — дело мужчины. Женщины не убивают.

— Ты разлюбил бы меня, если бы я заколола эту собаку? — в удивлении спросила она.

— Любил бы меньше, — мягко ответил Кит.

Она покорно вздохнула.

— Хорошо, — сказал она. — Я не стану его убивать.

Индейцы продолжали преследовать их. Отчасти по наитию, отчасти благодаря знанию местности, они догадались о том, какой путь избрали беглецы и нашли занесенные мятелью следы. Когда выпадал снег, Кит и Лабискви нарочно путали следы, шли на восток, когда гораздо удобнее было итти на запад иль на юг, карабкались на высокие скалы, вместо того чтобы пробираться долинами. Они и так уже заблудились, и теперь им было все равно. Но сбить со следа своих преследователей им не удавалось. Индейцы порой исчезали на несколько дней, но всякий раз появлялись снова.

Кит потерял счет дням, ночам, мятелям, стоянкам. Все дальше и дальше шли они, словно в бреду, одолеваемые страданиями и невзгодами тяжелого пути, Мак-Кэн плелся., где-то позади. Они брели по горным ущельям, стены которых были так отвесны, что на них не удерживался снег, они блуждали по льду замерзших озер. Они делали привалы над линией лесов и не зажигали костра, так что им приходилось отогревать замерзшее мясо теплотой своих тел. И все же бодрость не покидала Лабискви. Только вид Мак-Кэна заставлял ее мрачнеть. И любовь ее к Киту не уменьшалась.

Как кошка, следила она за распределением скудных порций. Каждое движение мак-кэновских челюстей наполняло ее ненавистью. Однажды ей самой пришлось распределять порции. И вдруг Кит услышал дикий протест Мак-Кэна. Оказывается, не только ирландцу, но и себе самой она уделила меньше, чем Киту. С тех пор Кит сам стал заниматься дележкой.

Как-то раз, после ночи мятели, на них обрушилась снежная лавина. Они вылезли из нее полузадушенные, но невредимые. Падая, Мак-Кэн выпустил из рук мешок, в котором находилась вся их мука, и вторая лавина обрушилась и погребла мешок под снегом. Несмотря на то, что Мак-Кэн был совершенно не виновен в этом несчастий, Лабискви с тех старалась на него не глядеть. И Кит понял, что она не глядит на него, потому что не может за себя поручиться.

Было тихое, тихое утро, ярко синели небеса, ослепительно сверкал снег. Словно призраки, подымались они по бесконечному обледенелому склону. Даже ветер не смел нарушить этот холодный покой. Далекие вершины Скалистых гор, лежавшие в сотнях миль от них, казались совсем близкими.

— Что-то должно случиться, — прошептала Лабискви. — Разве ты не чувствуешь! Так странно все кругом.

— Я чувствую озноб, но не от холода, — ответил Кит. — И не от голода.

— Озноб в голове и в сердце, правда? — возбужденнно ответила она. — Так и у меня.

— Нет, это не внутренняя дрожь, — сказал Кит, — это извне. Словно меня кто-то обложил льдом, я продрог до мозга костей.

Четверть часа спустя они остановились передохнуть.

— Вершин больше не видно, — сказал Кит.

— Воздух стал густой и тяжелый, — сказала Лабискви. — Трудно дышать.

— Смотрите, три солнца, — прохрипел Мак-Кэн, шатаясь и судорожно сжимая в руках свою палку.

Рядом с настоящим солнцем они увидели два ложных.

— Пять солнц, — сказала Лабискви.

И на их глазах стали возникать все новые солнца.

— Господи, небеса полны бесконечными солнцами! — в страхе воскликнул Мак-Кэн.

И действительно, со всех сторон полнеба сверкало и слепило новыми солнцами.

Мак-Кэн вскрикнул от удивления и боли.

— Меня укусил кто-то, — закричал он.

Вслед за ним вскрикнула Лабискви, а через мгновенье и Кит почувствовал жгучий холодный укол в щеку. Такое чувство он уже испытал однажды, купаясь в море и наткнувшись на ядовитые, португальские водоросли. А потом раздался странно приглушенный звук выстрела. У подножия горы стояли индейцы. Они заметили беглецов и открыли огонь.

— Врассыпную! — скомандовал Кит. — Ползите вверх. Мы почти на самой вершине. Они ниже нас на четверть мили. Мы оставим их далеко позади, когда будем спускаться.

Их лица горели от незримых уколов. Они рассыпались по снегу и поспешно карабкались вверх. Глухие раскаты выстрелов странно звучали в их ушах.

— Слава богу, — сказал Кит Лабискви. — У них четыре мушкета и всего один винчестер. Да и ложные солнца мешают им целиться.

— Это показывает, до чего разгневался мой отец, — сказала она. — Он приказал убить нас.