Он смятенно нахмурился.

— Я понял, что людям нужно немного доброты. Им нужна надежда. Я видел много высокопрофессиональных врачей, которым место в тюрьме или в психушке, и я видел врачей, которые помогают.

Она удивилась «И я видел врачей, которые помогают»…

Элизабет спросила его:

— Что нужно для того, чтобы помочь другому человеку?

— Желание.

Его лазурно-голубые глаза вновь вспыхнули нежностью.

— И не жить слишком хорошо. Люди черствеют, когда живут слишком хорошо.

— «Хорошо» это? — Смутилась она.

— Когда тебя защищают любовью и деньгами, ты начинаешь думать, что это навсегда.

Он был так высок и красив, он был одет в черное, а на пиджаке была роза…

— Я не рассказывал тебе о синдроме Котара? — Вдруг сказал ей Лино.

— Нет.

— Почему ты говоришь шепотом, моя зеленоглазая любовь?

— Мне так больно, Лино… не знаю от чего!

Он посмотрел на нее очень мягко.

— Иногда, Элизабет, больно от всего, но это хорошо, это значит, что душа работает.

Он удивил ее, Лино Гаравани…

— От этой боли ты не умрешь, — Продолжил он. — Ты будешь жить, и ты будешь счастлива, ты будешь очень счастлива!

— Я смогу?

Элизабет заглянула ему в глаза.

— У меня получится жить счастливо с мыслью о том, что я не поняла, что меня просили о помощи?!

Усмешка на его губах цвета крови…

— Многие понимают и живут себе спокойно…

Лино посмотрел на нее очень ласково.

— А те, кто уже безнадежно очерствел, делают вид, что ничего не поняли.

Он пожал плечами.

— Даже не знаю, что страшнее…

Он потушил сигару.

— Давай покушаем? Когда болит душа, нужно покушать, на сытый желудок все кажется не таким трагичным.

Саркастическая улыбка.

— Мне это всегда помогало. Однажды сидя в кофейне в аэропорту, я ел что-то вкусное и плакал.

Элизабет вновь почувствовала боль.

— Но жизнь меня вылечила, — Весело сказал Лино. — С годами я понял, что есть только две трагедии — нищета и смерть, все остальное… лечится.

— Я люблю тебя, Лино! — С болью сказала ему она. — И я надеюсь, что потом ты был счастлив.

— Был, — Тоскливо улыбнулся ей он. — Но с тех пор мне — как и тебе, больно за то, что невозможно изменить, за несделанный вовремя шаг, или даже невовремя…

Они вновь сели за накрытый стол.

— После времени слез, приходит время радости, и мы еще порадуемся!

Лино накрыл ее руку своей рукой, сжал, почти до боли.

— У нас будет дочь, или сын, наша жизнь продолжится, наша жизнь продолжается.

Он посмотрел на нее, его глаза покраснели.

— Знаешь от чего тебе больно? От того, что жизнь продолжается. Он, возможно, не придет в себя, а жизнь продолжается. Когда ты теряешь того, кого любишь, жизнь продолжается, но она уже никогда не будет прежней!

— Не будет!

Они оба заплакали.

И они ели — суп-мисо, рис…

— Я хочу увидеть его, — Сказала Элизабет, Лино. — Я хочу побыть с ним.

Она подумала, почему мы не называем его по имени? Страшно? Когда не называешь по имени не так страшно?

— Мы поедем к нему, — Успокаивающе сказал ей он. — Все будет хорошо. Плохо уже было, плохо больше не может быть!

Элизабет вспомнила Сан-Ремо и кабинет Лино, и фотографии, очень много фотографий — целую жизнь! Жан, Ксавье Лоран, и Лино. Жан и Лино. Жан и Мэри. Лино и Мэри. Лино, Мэри, и Алфредо Сторраро…

— Я боюсь смерти, — Сказала она, Лино. — Смерть это значит «смириться» и ничего больше!

— Ты не права, — Мягко сказал ей он. — Смерть это значит «память»… Бога нет, но есть память!

Странно это прозвучало для нее «Бога нет, но есть память»…

— Разве ты не веришь в Бога?

— Верю, но… неужели все это Бог, Элизабет, жизнь, смерть, любовь, потери?!

Лино сказал ей это утомленно.

— Хороший вопрос, — Согласилась с ним Элизабет. — Да, наверное.

В ближайшие два года итальянский нейрохирург планирует провести первую в мире операцию по пересадке головы человека. Врач Серджио Канаверо говорит, что это станет возможным тогда, когда удастся соединить спинной мозг с нервными окончаниями, чтобы иммунная система не отторгла голову и организм начал воспринимать все части тела как единое целое…

— Иногда я тоже хочу другую голову! — Сказала Элизабет, Лино. — Я что, много прошу?

Они оба улыбнулись.

— Лучше не проси!

Он взял пиалу и отпил зеленого чаю.

— Я люблю твою голову, именно твою, она у тебя прекрасна!

— Прекрасна??? — Очень удивилась Элизабет. — Я бываю словно в космосе, словно совсем одна…

Странно Лино посмотрел на нее своими лазурно-голубыми глазами.

— Одиночество так же неизбежно как смерть.

— Почему неизбежно? — Вновь удивилась она.

— Внутри себя каждый человек слышит только один голос — свой.

Он пил молочный Улун так вкусно… Элизабет тоже так захотелось!

— Говорят, что перед смертью человек начинает слышать еще один голос — Смерти! — С мрачным обаянием улыбнулся Лино. — «Как часто люди даже не подозревают, как близка их смерть. Они полагают, что впереди у них вечность, однако жизнь их, как жизнь розы — недолговечна»[11].

Она задумалась.

— Если бы жизнь розы была долговечна, ее красота не казалась бы нам такой сладостной!?

— Да.

Он заглянул ей в глаза.

— Человек для Бога недолговечная, но прекрасная роза, и одни розы живут чуть ярче, чуть дольше других.

Они вышли на террасу с видом на море — море было прохладно голубого цвета, неожиданно наступил вечер.

— Ты наелась? — Спросил ее Лино.

Он всегда спрашивает об этом тех, кого любит…

— Да, счастье мое, я наелась. Спасибо!

Он нежно посмотрел на нее, улыбнулся.

— Как ты себя чувствуешь? Тебе лучше?

— Когда не думаю о нем — да!

— Не думай!

— Я не могу простить — не его, себя!

— Говорят, что нужно уметь прощать других людей, но себя тоже нужно уметь прощать.

Они подошли к стеклянной балюстраде.

— Я скорее прощу другого, чем себя, Лино!

Он мягко усмехнулся.

— Чтобы простить ближнего, не нужно копаться в себе, а чтобы простить себя нужно взять нож и отсечь все лишнее. Kapish[12]?

Элизабет заулыбалась.

— Понимаю!

Ямочки на его щеках…

— Мне больно за него, но я не умру! Это и есть «отсечь все лишнее»?

Лино сел в кресло, положил ногу на ногу.

— Когда ты понимаешь, что будешь жить, ни смотря, ни на что — да.

Она смутилась.

— Когда ты впервые решил жить, ни смотря, ни на что?

— После смерти Ксавье Лорана.

Он посмотрел на нее.

— Я думал, что он погиб вместо меня, но с годами я начал понимать: все именно так, как должно быть.

Элизабет вспомнила Жана говорящего ей ту же самую фразу «Все именно так, как должно быть»…

— Я думал: мог ли я изменить что-то тогда, двадцать лет назад, когда сидел в аэропорту, ел твое любимое мороженое и плакал из-за того, что чувствовал, что теряю тебя?!

Она почувствовала прохладу вечера — плечи обдал ветер, еще теплый, но уже остывающий.

— Я понимаю, знаю, что не мог, но мне хочется думать, что мог! Мне легче думать, что я трус, дурак, ублюдок, чем осознать: все именно так, как должно быть!

Лино посмотрел на нее с болью.

— Даже сейчас… я осознаю, но меня это не устраивает!

Элизабет печально улыбнулась.

— Песчинку не устраивает ветер Судьбы!?

Он весело улыбнулся.

— Да, любимая, песчинку…

Позже Лино встретился с Сакураем…

— Лучше бы я умер! — Сказал ему Сакурай. — Ненавижу чувствовать себя слабаком! Я все время плохо себя чувствую! Я забыл как это, чувствовать себя хорошо!

— Потерпи, — Спокойно сказал ему Лино. — Ты же знаешь: все имеет свою цену. Все наши переживания и страдания имеют свою цену — сначала болит душа, а потом заболевает тело. Это неизбежно.

— Почему «неизбежно»? — Требовательно спросил Сакурай.

— Это очищение — болезнь тела это завершающий этап очищения души.