Казалось бы, число впечатляющее. Однако оснований для успокоения, а тем более для уверенности не имелось, ибо современных, отвечающих требованиям ведения боевых действий против такого противника, как Германия, танков было ничтожно мало.

Примерно аналогичное положение было и с авиацией. Всего было в наличии на 1 января 1941 г. 14.954 самолета всех типов во фронтовой авиации и 11.438 – в тыловой авиации. Однако качество самолетов, особенно истребителей и штурмовиков, а также и тяжелых бомбардировщиков оставляло желать лучшего. Всего было 26.392 самолета, а потребность определялась в 32.628 самолетах[282]

.

В мобилизационном плане на 41 год предусматривалось установить численность Красной Армии при проведении общей мобилизации всех округов около 8,7 миллиона человек. Тяжелых танков – около 4 тыс., средних (Т-34 и Т-28) – 12.843 штуки[283]

.

А по агентурным сообщениям ГРУ, германское командование изыскивало все меры к максимальному увеличению уже имеющейся 8-миллионной армии. Сюда нужно приплюсовать также и силы вероятных союзников Германии – Румынии (на начало 41 года она располагала армией в 400 – 450 тыс. человек и могла быть довольно быстро увеличена до миллиона человек). Надо учитывать было и вооруженные силы Финляндии, Италии, Словакии, а также вооруженных сил оккупированных Германией стран, которые могли выставить значительное число дивизий.

Сталину некоторые авторы ставят в вину, что плохо обстояло дело с мобилизационными планами. На самом деле, по официальным источникам, положение было таково.

Мобилизационные планы составляют одну из основ обороноспособности любого государства. Они предусматривают планомерный и своевременный переход с организации и штатов армии мирного времени на организацию и штаты военного времени. Эту задачу в предвоенный период Красная Армия решала в сложных условиях – с мая 1940 до июня 1941 года мобпланы перерабатывались

четыре

раза. Если учесть, что на разработки необходимой мобилизационной документации требовалось не менее 9 месяцев, то неудивительно, что к началу войны эта работа не была завершена. Некоторые важные элементы, например, мобилизационные планы развертывания военной промышленности, пролежавшие больше месяца в столе Председателя Комитета обороны К.Е. Ворошилова, так и не были утверждены.

Мобилизационные возможности СССР определялись общими условиями третьей пятилетки (1938 – 1942). В августе 1940 года было принято решение о разработке первого плана МП-41, согласно которому Вооруженные силы после отмобилизования должны были насчитывать 8,7 миллиона человек (206 дивизий). Однако эти цифры были вскоре увеличены до 8,9 млн. человек (303 дивизии). Это увеличение совпало с реорганизацией большинства соединений, в результате чего в большинстве войсковых частей и соединений возник большой некомплект. Появилось большое количество небоеготовных или ограниченно боеготовных соединений и частей. Те же части, которые были обращены на формирование новых соединений, утратили свою боеспособность. Полное обеспечение вооружением новых соединений МП-41 предусматривалось лишь через 5 лет.

Значительным просчетом мобилизационных планов было предположение, что противнику после нападения на СССР потребуется до 15 суток для своего стратегического развертывания. В действительности вермахт напал в состоянии уже произведенного полного развертывания. Советские планы предусматривали, что первый эшелон советских войск будет иметь на отмобилизование 1 – 3 суток, второй эшелон (все танковые части, большинство стрелковых дивизий) – от 8 до 5 суток. Эти сроки оказались нереальными[284]

.

Когда мы оцениваем боеготовность Красной Армии к войне и возлагаем всю ответственность на Сталина, мы не должны упускать из поля зрения один фундаментальный факт, который объясняет многое, если не все: суть проблемы состояла не в репрессиях, предпринятых против военных во второй половине 30-х годов и не в недостаточной подготовленности командного состава (хотя эти факторы сыграли свою безусловно отрицательную роль). То, что наша армия оказалась далеко не в нужной мере подготовленной к войне с германским вермахтом, в решающей степени объясняется тем, что в течение 1939 – 1941 гг. она возросла в 3 раза – с 1,9 млн. чел. на 24.02.1939 г. до 5,8 млн. чел. на 22.06.1941 г.[285]

Не стану распространяться на тему старых укрепленных районов (УРов). Эта проблема – одна из многих, которую ставят в прямую вину Сталину: мол, старые укрепрайоны ликвидировали, а новые не успели создать. Сошлюсь здесь опять-таки на такую, безусловно, одну из самых авторитетных фигур в данном вопросе, каким является Г.К. Жуков. Он писал: «В отношении приведения в боевую готовность вооружений УРовских дотов и дзотов на рубежах старой государственной границы был допущен просчет во времени. Директива Генштаба требовала приведения их в боевую готовность на десятый день начала войны. Но фактически многие рубежи УРов были захвачены противником раньше этого срока.

УРы на старой государственной границе не были ликвидированы и полностью разоружены, как об этом говорится в некоторых мемуарах и исторических разработках. Они были в основном сохранены на всех важнейших участках и направлениях, и имелось в виду дополнительно их усилить. Но ход боевых действий в начале войны не позволил полностью осуществить задуманные меры и должным образом использовать старые укрепленные районы»[286]

.

Как видим, даже самое поверхностное ознакомление с некоторыми важными фактами, касающимися подготовки страны к войне, создает впечатление сложной, мозаичной картины. Сталин, конечно, допускал в руководстве военным строительством серьезные ошибки и промахи. И главная из них, на мой взгляд, заключалась в том, что он считал возможным выиграть хотя бы еще один, роковой 41 год, чтобы лучше подготовиться к отпору со стороны гитлеровских полчищ. Он не был в полной мере уверен в боеготовности Красной Армии и полагал, что необходимо с максимальной интенсивностью использовать оставшееся время для ликвидации недостатков в военном деле. К тому же, большую ставку он делал на то, что новые виды боевой техники, которые уже начали поступать на вооружение, серьезно изменят соотношение сил и укрепят позиции Советской России. Расчеты, конечно, были логичными, но их самым уязвимым местом являлся дефицит, а точнее, отсутствие времени. Время стало решающим фактором успехов на первом этапе войны.

В контексте сказанного резонной представляется оценка, данная И. Дойчером: «Сталин использовал двадцать два месяца отсрочки для интенсивного развития российских военных отраслей промышленности и для переквалификации вооруженных сил в свете нового военного опыта. Но Гитлер также использовал те же двадцать два месяца. Освобожденный от кошмара войны на два фронта, он поработил почти всю Европу и использовал экономические ресурсы и трудовые ресурсы дюжины стран для работы на немецкую военную машину»[287].

Разумеется, мнение И. Дойчера трудно оспорить, да и в этом нет особой нужды. Важно здесь подчеркнуть другое: сам Гитлер уже после начала войны с Советским Союзом с большой тревогой и озабоченностью говорил о том, что каждый год промедления с нападением на Советскую Россию делает шансы на победу в этой войне иллюзорными для Германии. Вот что он говорил в июле 1942 года в узком кругу своих приспешников:

«После ужина шеф в беседе исходил из того положения, что Советы представляли бы для нас страшную опасность, если бы им удалось с помощью выдвинутого КПГ лозунга „Не бывать больше войне!“ убить в немецком народе солдатский дух. Ведь в то же самое время, когда они у нас с помощью коммунистического террора, прессы, забастовок, короче говоря, всеми средствами боролись за победу пацифизма, у себя в России они создали невероятно мощную военную промышленность.