Не случайно генсек контакт Бухарина с Каменевым сделал центральным пунктом среди всех других обвинений в адрес правого блока. Он в своих выступлениях не оставил камня на камне от оправдательного лепета Бухарина. Вердикт, который выносил генсек, был безапелляционен:

Весьма любопытен также такой эпизод, также ставший известным из беседы Бухарина с Каменевым. В этом эпизоде генсек предстает как человек, не брезгующий никакими средствами, чтобы добиться своей цели. Вот как излагает этот эпизод Бухарин: «Пишу Ст[алину] письмо и требую общего обсуждения. Он прибегает ко мне: Бухарин, ты можешь даже слону испортить нервы, но на обсуждение не соглашается. Я пишу второе письмо — он зовет меня к себе. Начинает: мы с тобой Гималаи. Остальные — ничтожества»[365].

Столь оскорбительная оценка Сталиным своих коллег по Политбюро, конечно, могла сыграть роль бомбы, подложенной под кресло генсека. Ведь даже самым верным его приверженцам такая характеристика была не просто проявлением неуважения, но и актом презрения к ним. А это — при известных обстоятельствах — могло обернуться для Генерального секретаря самыми тяжелыми последствиями. Видимо, и сам Сталин понял свою оплошность и вынужден был на апрельском пленуме в 1929 года давать своеобразное объяснение такому обвинению. Игнорировать его он просто не мог. И Сталин дал следующее объяснение (говоря о Бухарине):

Из этого довольно невнятного объяснения Сталина явствует лишь одно — о политических Гималаях речь действительно шла. И, видимо, как раз в том контексте, о котором говорил Бухарин. Вообще в рассматриваемый период в партийных верхах с подачи Троцкого стали все чаще говорить о бонапартистских устремлениях генсека. Сам термин бонапартизм в приложении к Сталину, конечно, можно употреблять, но с известными оговорками. Ведь реальное историческое содержание бонапартизма, связанное с именами Наполеона и Луи Бонапарта, определяется прежде всего как тактика лавирования между различными социальными силами с целью сохранения своей власти. При этом, как известно, бонапартизм сочетает социальную демагогию с активной шовинистической пропагандой и агрессией, с политикой удушения демократических свобод и революционного движения путём широкого использования полицейско-бюрократического аппарата. Именно такое содержание вкладывал в сталинский бонапартизм его злейший враг Троцкий. По Ленину же «бонапартизм есть форма правления, которая вырастает из контрреволюционности буржуазии в обстановке демократических преобразований и демократической революции»[367].

Оппозиционеры в рассматриваемый период также выдвигали (хотя и в весьма осторожной форме) обвинение генсека в бонапартизме. На этот счет имеются некоторые свидетельства, зафиксированные в материалах ноябрьского пленума 1929 года. При разборе дела одного из партийных функционеров он говорил, что встречался с Углановым и они вели разговоры о том, что «бывали подчас разговоры в стиле троцкистской оппозиции, насчет бонапартизма Сталина, насчет того, что он будто бы собирается сосредоточить в своих руках еще большую власть тем, что якобы предполагает после ухода т. Рыкова быть выдвинутым на пост председателя Совета народных комиссаров»[368]. И далее: «Что толковали о руководителях партии? Обыкновенно, если в совокупности брать мысли, которые на этот счет высказывались, говорили о том, что если будут отколоты тт. Бухарин, Рыков, Томский, то руководство будет слишком слабо в Политбюро, что Сталин фактически превратится в диктатора, что там лиц, могущих самостоятельно теоретически мыслить, нет, что все остальные члены Политбюро подчиненную роль имеют, что единственным более или менее самостоятельным человеком в Политбюро является Молотов, но что в дальнейшем произойдут обострения отношений между Сталиным и Молотовым»[369].

Если вдуматься в приведенные выше высказывания, то нельзя не согласиться с главными выводами, сделанными относительно Сталина. Конечно, он не собирался играть роль новоявленного российского Бонапарта — и время было иное, и обстановка другая, не только международная, но и внутренняя. К тому же Сталин вполне справедливо оценивал бонапартизм не как выражение сильной политики, а как лавирование между различными силами, что отвечало исторической истине. В политической философии Сталина лавированию как методу реализации своих целей, разумеется, отводилось свое, причем достаточно видное место. Но в целом вся его стратегия опиралась на вполне определенные социальные силы и в широком историческом разрезе роль лавирования в классовых отношениях была второстепенна, производна от его общего политического курса. Это, конечно, не распространяется на сферу международных отношений и внешней политики, где элементы лавирования подчас выступали на передний план и зачастую определяли не только тактические, но и стратегические шаги Сталина.

Но возвратимся непосредственно к политическим баталиям, развернувшимся на пленумах ЦК и ЦКК. Главным полем битвы, конечно, были не личные моменты, хотя они имели, как было показано выше, отнюдь не второстепенное значение. Лидеры правого блока ставили вопрос ребром — сталинский курс и вообще вся его политика по отношению к путям дальнейшего развития деревни, включая и классовые аспекты, тупиковая, она не способна вывести страну на путь эффективного развития народного хозяйства и чревата угрозой классовых антагонизмов между рабочими и крестьянами в целом. Бухарин без всяких обиняков говорил: «Сейчас у нас положение таково: действительно, экономика у нас стала дыбом, когда лошади едят печеный хлеб, а люди в некоторых местах едят мякину; когда часть крестьянства вынуждена покупать хлеб в близлежащих городах, когда аграрная страна ввозит хлеб, а вывозит продукты промышленности. Ясно, что эта стоящая дыбом экономика может поставить дыбом и классы, а чтобы этого не случилось, чтобы эта экономика не поставила дыбом классы, необходимо исправить эту стоящую дыбом экономику. И здесь я должен сказать то, с чего я начал и чем я кончу.