Нет необходимости в деталях рассматривать весь ход переговоров Бухарина с Каменевым. Остановимся лишь на ключевых моментах.

Прежде всего Бухарин информировал Каменева об обострении ситуации в Политбюро. Причем он не исключал, что Сталин вынужден будет обратиться за помощью к представителям троцкистско-зиновьевской оппозиции, поэтому сделал как бы упреждающий шаг, обратившись к ним первый. Каменев спросил: «Да серьезная ли борьба-то?» Бухарин: «Вот об этом я и хотел поговорить. Мы считаем, что линия Сталина губительная для всей революции. С ней мы можем пропасть. Разногласия между нами и Сталиным во много раз серьезнее всех бывших у нас разногласий с Вами. Я, Рыков и Томский единогласно формулируем положение так «было бы гораздо лучше, если бы мы имели сейчас в ПБ вместо Ст[алина] — Зиновьева и Каменева». Об этом я говорил с Р[ыковым] и Т[омским] совершенно откровенно. Я со Сталиным несколько недель не разговариваю. Это беспринципный интриган, который все подчиняет сохранению своей власти. Меняет теории ради того, кого в данный момент следует убрать. В «семерке» мы разругались с ним до «врешь», «лжешь» и пр. Он теперь уступил, чтобы нас зарезать. Мы это понимаем, но он так маневрирует, чтобы нас выставить раскольниками»[359].

Каменев поинтересовался: «Каковы же Ваши силы?» Бухарин ответил:

Каменев: «Пока он снимает Вас». Бухарин: «Что же делать? Снятие сейчас не пройдет в ЦК. По ночам я иногда думаю: «А имеем ли мы право промолчать? Не есть ли это недостаток мужества?» Но расчет говорит: надо действовать осторожно… Может быть, нужен еще удар, чтобы партия поняла, куда он ее ведет»[360].

Апелляция правых к своим бывшим антагонистам, попытка установить с ними не просто политический контакт, а организовать нечто вроде союза против Сталина не имели под собой серьезной основы, чтобы оказаться успешными. Во-первых, позиции разбитой троцкистско-зиновьевской оппозиции были чрезвычайно слабы в партии. Они в значительной мере принадлежали уже истории, нежели представляли собой реальную силу в стране. А, во-вторых, у них самих еще не прошло озлобление против правых, в особенности против Бухарина, которого тогда считали одним из самых главных разоблачителей троцкизма. Данная оценка подтверждается письмом Зиновьева, перехваченном агентами ОГПУ. В этом письме он излагал свое отношение к попыткам Бухарина сформировать нечто вроде общего фронта против Сталина:

И далее, рассмотрев возможные варианты действий остатков объединенной оппозиции, Зиновьев перечислил ряд из них:

Из приведенных пассажей складывается следующая картина. Бухарин явно преувеличивал силы правых. Он желаемое выдавал за действительность. Такие члены руководства, как Ворошилов, Калинин и Андреев, конечно, могли в чем-то проявлять колебания, но в принципе они были на стороне Сталина. Да и степень их возможных колебаний весьма относительна, если не сказать настолько незначительна, что ею можно пренебречь в серьезной политической схватке. Констатировать это и поставить здесь точку, конечно, нельзя. Необходимо сделать одно существенное дополнение. Оно сводится к следующему. Сталин скрупулезно фиксировал промахи, а тем более колебания своих сторонников, чтобы использовать такого рода факты не только для компрометации в нужный момент своих не вполне лояльных соратников, но и для их шантажа. Характерен в этом плане эпизод с Калининым, который в 1930 году дал внутреннюю информацию о внутрипартийных делах Кондратьеву — одному из фигурантов будущего политического процесса — (об этом пойдет речь в дальнейшем). Сталин, находившийся тогда на отдыхе, направил письмо Молотову. В нем он писал: «Что Калинин грешен, — в этом не может быть сомнения. Все, что сообщено о Калинине в показаниях — сущая правда. Обо всем этом надо обязательно осведомить ЦК, чтобы Калинину впредь не повадно было путаться с пройдохами»[363].

Что же касается видных руководителей ОГПУ, упомянутых Бухариным, то они фактически являлись если не людьми генсека, то в высшей степени зависели от его благорасположения. Кроме того, обладая полнотой информации, в том числе и о настроениях в партии и в ее верхах, они не могли не понимать простой истины — шансов на победу у правых было не просто мало, а очень мало. И они, конечно, не могли делать ставку на слабейших. Эта констатация, разумеется, не означает, что на первоначальном этапе борьбы, когда ее исход еще не был предрешен на все сто процентов, люди типа Ягоды могли проявлять определенные колебания между позицией генсека и правой оппозицией. Как свидетельствуют факты, такие «шатания» были присущи ряду руководящих функционеров ОГПУ. Причин здесь несколько, но на них специально останавливаться нет необходимости. Замечу лишь, что подобные колебания, в частности, могли быть мотивированы тем, что эти деятели чуть ли не ежедневно получали тревожную информацию о недовольстве и даже открытых выступлениях против жесткой линии центра в лице Сталина. И им могло показаться, что генсек силой обстоятельств вынужден будет пойти на уступки лидерам правых. Иными словами, они стремились как бы подстраховаться на всякий пожарный случай. В целом же такая их позиция отнюдь не свидетельствовала со всей определенностью, что они выступят в поддержку правых в их противоборстве со Сталиным.

Так что общий анализ ситуации и прогноз Бухарина не дают никаких оснований характеризовать его как дальновидного политика. Особенно в сопоставлении со Сталиным. И, наконец, весьма опрометчивыми и иллюзорными были расчеты Бухарина на создание блока с представителями бывшей левой, т. е. зиновьевской оппозиции, поскольку последние в большей мере ориентировались на возможность достижения соглашения со Сталиным. При этом они ошибочно исходили из посылки, что Сталин для победы над группой Бухарина не сможет обойтись без их поддержки. Но Сталину не нужен был даже кратковременный союз с разгромленными оппозиционерами. Вообще он всегда внутренне презирал побежденных, хотя и считал в порядке вещей использовать их в своих политических играх.