Приведенные отрывки из дневника, конечно, всего лишь иллюстрация, а не доказательство того, что в партии чествование Сталина вызвало плохо скрываемое возмущение. Но что такие факты «имели место быть», лично у меня не вызывает сомнения. Однако, я полагаю, чувства недовольства касались узкого круга партийных функционеров, в той или иной форме недовольных сталинской политикой в целом. Партийный же аппарат — как одна из ключевых опор власти генсека — держал все под своим жестким контролем, и Сталину особенно беспокоиться не приходилось.

Итак, юбилей пришел и ушел. Юбиляр был не только в расцвете своих сил — ведь 50 лет это время максимальной творческой отдачи человека — но и достиг невиданных прежде вершин власти в партии и стране. Но этот юбилей пришелся на один из самых сложных и противоречивых периодов в истории советского государства. В порядке дня стояли фундаментальные проблемы дальнейшего развития страны. И на первом плане среди них — коллективизация сельского хозяйства. Ее он замыслил и начал проводить в жизнь еще до наступления своего триумфального юбилея. Если по грандиозности эта задача была вполне сопоставима с индустриализацией страны, то по трудности выполнения, видимо, превосходила первую. Хотя, конечно, это — чисто условное сопоставление, поскольку обе цели были органически и неразрывно связаны между собой и решались параллельно. Последнее обстоятельство еще более усложняло реализацию как первой, так и второй задачи.

Период коллективизации навсегда вошел в историю нашей страны как одна из самых ее сложных, трагических и противоречивых страниц. Приступая к освещению данного этапа в политической биографии Сталина, я не могу отрешиться от терзающих мою душу противоречивых мыслей и чувств. Мне порой кажется, что дать исторически достоверную, во всех отношениях взвешенную и вместе с тем правдивую картину того потрясающего воображение феномена в нашей истории, которое получило название великого перелома, — выше обычных человеческих сил. Ибо все здесь переплелось и соединилось в настолько туго завязанный узел, что его развязать просто невозможно.

Если отвлечься от эмоций и попытаться с объективных позиций оценить события тех лет, то в самом упрощенном виде проблему можно сформулировать следующим образом. Какие критерии следует поставить во главу угла, когда речь идет о коллективизации? Дать ли приоритет соображениям преимущественно социально-экономического порядка и, соответственно, делать акцент на них, обосновывая необходимость и историческую неотвратимость перевода российской деревни на рельсы коллективного хозяйства? Или же выдвинуть на первый план соображения чисто человеческого, так сказать, гуманного плана? Или же попытаться как-то соединить их в единое целое и под этим углом рассматривать основной курс и практические шаги Сталина в этот период?

Достаточно только поставить эти вопросы, чтобы сразу же понять, что ни один из этих критериев в отдельности, ни их совокупность не могут служить той ариадниной нитью, с помощью которой можно выбраться из внутренне неразрешимых противоречий и обрисовать хотя бы самые общие контуры того исторического полотна, которое являет собой период великого перелома. Здесь все соткано из материала, настолько сложного и трудно поддающегося какой-то общей, а тем более однозначной оценке, что такую попытку следует отбросить с самого начала как малопродуктивную. Таким путем нельзя дать ответы на многие вопросы, поставленные нашим прошлым.

Мне кажется, что исторические события, как и исторические личности, нужно взвешивать не на одних, а как бы на двух разных весах. На весах Фемиды следует взвешивать добро и зло, добрые деяния и деяния, приносившие горе и страдания людям. Это, так сказать, весы совести, где есть место всему, в том числе и эмоциям. И, бесспорно, все исторические события и личности подлежат суду мифической Фемиды. Ибо в конечном счете не цель оправдывает средства, а средства выступают инструментом достижения цели. Мораль в политике, как и в любом общественном явлении, — вещь не просто необходимая, а имеющая приоритетное значение для вынесения в конечном счете справедливого исторического вердикта. В приложении к оценке личности и деяний Сталина эта истина ни в коем случае не должна предаваться забвению или умалению. Как историческая фигура мирового масштаба он подлежит суду Фемиды, способной дать оценку его действий и ему самому как политическому и государственному деятелю с человеческих, гуманных позиций. И здесь ссылки и доводы на историческую неизбежность или политическую целесообразность, на мой взгляд, недействительны и не имеют силы. Без учета данного обстоятельства любое описание жизни и деятельности Сталина априори будет искаженным, а потому и исторически несостоятельным, однобоким.

Но существуют, на мой взгляд, и другие весы — назовем их весами истории. Без них также трудно обойтись в исследовании как конкретных событий прошлого, так и в оценке значимости и роли той или иной фигуры исторического масштаба. Упрощенно говоря, на этих весах как бы беспристрастно взвешиваются поступки и деяния личностей, причем основным критерием здесь выступают соображения исторической обусловленности, целесообразности и обоснованности всех их деяний и поступков. Они как бы отодвигают на второй план соображения морального и иного свойства. Упрощенно говоря, такой подход в известном смысле находится по ту сторону добра и зла, поскольку он не делает эти категории главным мерилом при вынесении окончательного исторического вердикта. Конечно, подобный способ не может служить каким-то эталоном, а тем более способом оправдания преступных деяний. Но как метод исследования он помогает в какой-то степени глубже проанализировать природу и характер тех или иных событий, равно как и исторических деятелей.

Прекрасно сознавая все недостатки второго подхода, я тем не менее вынужден был им пользоваться, чтобы раскрыть хотя бы в самых общих чертах противоречивый и вместе с тем исторически значимый этап великого перелома. Я попытался в самом названии главы как бы соединить два противоречивых составных элемента этого исторического события. Разумеется, вне поля моего внимания не остались и чисто человеческие аспекты великой трагедии миллионов, ставших не только материальным орудием великого перелома, но и его жертвами. Так что читатель пусть не удивляется наличию противоречий и порой взаимно исключающих оценок, присущих как данной главе, так и некоторым другим главам, посвященным трагическим этапам нашей общей истории. Это — скорее всего не противоречия изложения, а противоречия самого исторического материала и самой фигуры, о которой идет речь.

По ходу изложения нам еще не раз придется касаться вопроса о соотношении сугубо экономических, социальных, политических и других мотиваций подобного плана с теми методами, которыми они реализовывались на практике. Мне импонирует точка зрения, высказанная советским исследователем рассматриваемого периода А. Ланщиковым. Он писал:

На мой взгляд, увязка коллективизации с индустриализацией абсолютно необходима как для правильного истолкования первой, так и второй. Их нельзя рассматривать вне связи друг с другом. Поэтому значение коллективизации как одного из источников возрастания экономической мощи и самостоятельности Советского Союза, без которых нашу страну неминуемо ожидало бы поражение в схватке с Гитлером, трудно преувеличить.