Видимо, есть потребность еще в одном замечании. О великом переломе Сталин и вообще советские историки и пропагандисты говорили и писали, можно сказать, в двух смыслах: под ним, во-первых, понималась вся совокупность исторических перемен как в области индустриализации страны, так и коллективизации сельского хозяйства и вообще связанных с этими событиями сдвигами в стране. Это, так сказать, великий перелом в широком смысле. В более узком смысле под ним подразумевался процесс осуществления коллективизации. В данной главе великий перелом рассматривается прежде всего и главным образом во второй его ипостаси. И, конечно, надо отдавать себе отчет в том, что он проходил не изолированно, не в каком-то общественном вакууме, а был органически связан со всеми экономическими, социальными, политическими, культурными и иными аспектами тогдашней советской жизни.
Заранее извиняясь за слишком обширную цитату, хочу все же привести оценку авторитетного английского исследователя истории Советского Союза Э. Карра. Он не только лучше многих других своих коллег разбирался в проблемах нашего прошлого, но и проявлял неизменное стремление сохранять присущую подлинному ученому объективность. Вот как он определил историческое место и значение великого перелома в истории СССР и в истории жизни самого Сталина.
«Коллективизация завершила революцию в деревне, которая началась в 1917 году с захвата земель помещиков крестьянами, но которая не изменила традиционных методов обработки земли и не тронула старого крестьянского уклада. Конечная ступень революции, в отличие от первой, не имела ничего общего со стихийным крестьянским бунтом. Сталин метко назвал ее «революцией сверху», но неправомерно добавил, что она «была поддержана снизу». В течение предыдущих 12 лет сельское хозяйство оставалось почти независимым образованием в экономике, действующим по своим законам, сопротивлявшимся всем попыткам извне изменить направление его развития. В этом была суть нэпа. Это был нелегкий компромисс, который не продлился долго. Как только могущественная центральная власть в Москве взяла в свои руки планирование и реорганизацию экономики и вступила на путь индустриализации, как только стала очевидной неспособность существующей системы сельского хозяйства обеспечить нужды быстро растущего городского населения, неизбежно последовал разрыв отношений. Обе стороны сражались с одинаковой яростью и ожесточением.
Те, кто занимался планированием, ставили своей задачей применить к развитию сельского хозяйства два основных принципа индустриализации и модернизации. Совхозы были задуманы как механизированные зернофабрики. Крестьянские массы предстояло организовать в колхозы по аналогичной модели. Но нелепые надежды на то, что удастся обеспечить достаточное количество тракторов и другой техники для осуществления этих проектов, потерпели крах. У партии никогда не было твердых позиций в деревне. Ни руководители, принимающие решения в Москве, ни армия рядовых членов партии и их последователей, которые отправились в деревню, чтобы претворить эти решения в жизнь, не имели представления о том, что такое крестьянское мышление, не питали ни малейшего сочувствия к тем древним традициям и предрассудкам, которые лежали в основе крестьянского сопротивления. Взаимное непонимание было полным. Крестьяне видели в московских эмиссарах захватчиков, которые прибыли к ним не только для того, чтобы уничтожить тот образ жизни, которым они дорожили, но и для того, чтобы восстановить те рабские условия жизни, от которых их освободила первая стадия революции. Сила была на стороне властей, и она применялась жестоко и безжалостно. Крестьянин — и не только кулак — стал жертвой почти неприкрытой агрессии. То, что планировалось как великое достижение, обернулось величайшей трагедией, которая запятнала историю Советов. Тех, кто трудился на земле, коллективизировали. Но советскому сельскому хозяйству понадобилось много лет, чтобы оправиться от ужасов, сопровождавших коллективизацию. Только в самом конце 30-х годов удалось поднять производство зерна до уровня, достигнутого до начала форсированной коллективизации, а потери в поголовье скота упорно напоминали о себе гораздо дольше»[474].
Приведенная цитата в целом дает достаточно нелестную обобщенную оценку всему процессу коллективизации. Однако стоит обратить внимание на то, что у Э. Карра недвусмысленно проскальзывает мысль о том, что существовавшая накануне коллективизации система сельского хозяйства явно не отвечала потребностям экономического развития страны. Иными словами, если вещи называть своими именами, то эта система с каждым годом становилась все в большей степени тормозом на пути общей реконструкции всего народного хозяйства Советского Союза. Можно по-разному оценивать как Сталина, так и его политику в целом, но нельзя голословно отрицать простого и очевидного факта — дальнейший экономический прогресс не мог быть осуществлен без коренной реконструкции всей системы сельского хозяйства.
Именно эту истину фактически отрицали и ставили под вопрос некоторые советские историки в период перестройки, обрушившие подлинную лавину нападок на Сталина вообще и на его политику в конце 20-х — начале 30-х годов. Характерным образчиком такой заушательской, однобокой критики явилась целая серия статей, опубликованных в «Правде» в 1988 — 1989 годах. В них, в частности, подвергались рассмотрению проблемы индустриализации и коллективизации и выносились безапелляционные вердикты. Вот что говорилось в одной из статей: «Сталин и его соратники отвергли ленинскую идею политических реформ, совершенствования партийно-государственного руководства, демократизации общества. Им была чужда сама мысль о превращении крестьянства в равноправного партнера рабочего класса в деле строительства социализма. Вынужденным, временным злом считалась ставка на хозрасчет в промышленности, на развертывание товарно-денежных отношений.
Иначе говоря, курс «великого перелома» явился прямым выражением сталинской линии на разрешение внутренних противоречий социально-экономического развития главным образом волевыми, административными методами. Не считаясь ни с чем — ни с объективными экономическими законами, ни с идейными и моральными принципами»[475].
Авторы подобных категорических выводов, конечно, правы в том, что Сталин широко использовал методы принуждения и репрессии в осуществлении своих экономических задач. Однако сводить все дело исключительно к этим методам, отрывать методы от целей — неправомерно. Широко применялись и экономические рычаги, разумеется, не в тех масштабах и не с тем размахом, которые были бы возможны в условиях НЭПа. Также не следует упускать из виду главное — перед страной стояла суровая альтернатива: или медленным путем постепенно двигаться по пути индустриализации и кооперации, на что ушли бы не годы, а многие десятилетия, или же форсировать развитие. А само форсированное развитие в тогдашних условиях было едва ли мыслимо без жестких административных мер. Иначе говоря, лимит времени играл роль одного из важнейших факторов, определявших как темпы, так и методы преобразований.
Броской, рассчитанной на совершенно легковерных читателей, представляется и утверждение, принадлежащее одному из пропагандистских прорабов перестройки О. Лацису. Глубинные, поистине тектонические процессы социально-экономических перемен, связанных с именем Сталина, он сводит исключительно к борьбе за власть. Он безапелляционно заявляет: «Его (т. е. Сталина — Н.К.) главной заботой был захват власти, а индустриализация и коллективизация — лишь картами в игре. Карты можно было менять по мере надобности, когда соперников в борьбе за власть не стало»[476].
Не вижу необходимости опровергать категорический постулат О. Лациса. Его опровержение заложено в нем самом. Мне он представляется не только неубедительным, но и до крайности примитивным. Подобными приемами невозможно не только объяснить саму личность Сталина как политика, но — что более важно — хотя бы в самых общих чертах разобраться в сложностях нашего исторического прошлого.