Это значит, что опасность войны будет нарастать ускоренным темпом»[574].
С высоты прошедшего времени следует признать, что этот общий прогноз в полной мере соответствовал тому пути развития международных отношений, которое имело место на протяжении всех 30-х годов. Как бы кто-то ни старался ныне изобразить дело так, будто Сталин и большевики всегда и по всякому поводу говорили о возрастании военной опасности в мире и что эти их заявления носили скорее политико-пропагандистский характер, факты заставляют сделать совершенно иное заключение: советское руководство в лице Сталина практически за десять лет до начала второй мировой войны громко и без всяких оговорок подчеркивало не только возрастание военной опасности, но главное — потенциальную возможность новой мировой войны. В этом смысле большевиков надо считать первыми, кто на солидном государственном уровне начал бить тревогу по поводу вызревания условий для начала новой мировой войны.
У историков есть серьезные возражения по вопросу о том, что противоречия между США и Великобританией являлись в тот период главными противоречиями системы капитализма. Безоговорочное выделение их в качестве основного противоречия в ретроспективном плане представляется отнюдь не бесспорным, что свидетельствует, кроме всего прочего, и о том, что анализ Сталиным ситуации в мире не всегда отличался абсолютной точностью и обоснованностью. Но в чем он был, бесспорно, прав, так это в том, что указал на следующую тенденцию в развитии мировых отношений: «Я говорил о кризисе, охватившем все отрасли производства. Но есть одна отрасль, которая не захвачена кризисом. Эта отрасль — военная промышленность. Она всё время растет, несмотря на кризис».
Особое внимание он уделил проблеме Германии, и здесь его анализ, на мой взгляд, достаточно прозорлив. Вот его оценка: «Обнажаются и будут обостряться противоречия между странами — победительницами и странами — побеждёнными. Из числа последних я имею в виду, главным образом, Германию. Несомненно, что в связи с кризисом и обострением проблемы рынков усилится нажим на Германию, являющуюся не только должником, но и крупнейшим экспортёром. Оригинальные отношения, сложившиеся между странами-победительницами и Германией, можно было бы изобразить в виде пирамиды, на верху которой по-господски сидят Америка, Франция, Англия и т. д. с планом Юнга в руках, с надписью: «Плати!», а внизу распластана Германия, выбивающаяся из сил и вынужденная вытягивать из себя все силы для того, чтобы выполнить приказ о платеже миллиардных контрибуций. Вы хотите знать, что это такое? Это есть «дух Локарно». Думать, что такое положение может пройти даром для мирового капитализма, — значит ничего не понимать в жизни. Думать, что германская буржуазия сумеет заплатить в ближайшие 10 лет 20 миллиардов марок, а германский пролетариат, живущий под двойным ярмом «своей» и «чужой» буржуазии, даст германской буржуазии выжать из его жил эти 20 миллиардов без серьёзных боев и потрясений, — значит сойти с ума. Пусть германские и французские политики делают вид, что они верят в это чудо. Мы, большевики, в чудеса не верим»[575].
Обоснованность сталинского прогноза, сделанного в отношении Германии, подтвердилась буквально в ближайшие два с половиной года. Именно нарисованный им вероятный ход событий предопределил тенденцию к укреплению фашистских сил в стране, которые буквально выросли на дрожжах реваншизма. Лидеры западных держав оказались не в силах предвидеть подобное развитие событий. А главное — они не смогли разглядеть всю глубину опасности, которую нес миру гитлеровский фашизм.
Но констатируя это, нельзя обойти стороной и крупнейшую политико-стратегическую ошибку Сталина, о которой уже шла речь в одной из предыдущих глав. Он по-прежнему свой главный удар концентрировал на борьбе против пресловутого социал-фашизма, под которым он подразумевал правое крыло социал-демократии. Говоря о крахе иллюзий среди рабочих в отношении социал-демократии, генсек почему-то не заметил одного кардинально важного факта. Отворачиваясь от социал-демократов, широкие массы населения Германии поворачивались лицом к фашизму. И эта тенденция уже тогда проглядывалась достаточно четко. Однако Сталин, по существу, был заложником своей неистребимой ненависти к правым социал-демократам, что лишало его возможности сделать правильные выводы относительно перспектив развития ситуации в Германии.
Если оценивать эту стратегическую ошибку Сталина по большой исторической шкале, то она, конечно, имела самые серьезные отрицательные последствия. Может быть даже, это была одна из самых крупных политико-стратегических ошибок Сталина в предвоенный период. И ее нельзя относить к ошибкам, так сказать, политико-теоретического порядка. Она имела, не побоюсь этого слова, роковые практические последствия, непосредственно сказываясь как на стратегической линии советской внешней политики, так и на ее тактических шагах. Пытаясь найти объяснение этой политической зашоренности Сталина, приходишь к выводу: в ряде важных вопросов он проявлял не свойственный ему в принципе догматизм, отсутствие глубины и широты анализа. Хотя, конечно, данное замечание нельзя толковать в том плане, будто эти качества были характерной чертой его политической философии в целом,
В докладе Сталин широкими мазками обрисовал отношения Советского Союза с другими странами, выделив при этом две особенности: во-первых, тенденцию к авантюристическим наскокам на нашу страну (такие факты, как разрыв английского консервативного кабинета с СССР, захват КВЖД китайскими милитаристами, финансовая блокада СССР, «поход» клерикалов во главе с папой против СССР, организация вредительства агентами иностранных государств, организация взрывов и поджогов, вроде тех, которые были проделаны некоторыми служащими компании «Лена — Гольдфильдс», покушения на представителей СССР (Польша), придирки к нашему экспорту (США, Польша) и т. д. Вторая тенденция была благоприятной для Советской России и определялась она ростом экономического и политического могущества СССР, его обороноспособности, политикой мира, проводимой Москвой. По словам генсека, именно действиями этих факторов объясняются такие факты, как успешная ликвидация конфликта на КВЖД, восстановление сношений с Великобританией, рост экономических связей с капиталистическими странами. Борьбой этих факторов в конечном счете и определялось общее международное положение СССР.
В контексте вопроса об отношениях с зарубежными государствами заслуживает внимание такой знаменательный факт. Еще в 1930 году Сталин поднял вопрос о несправедливом установлении границ СССР с рядом сопредельных государств, которое было продиктовано тяжелыми условиями Гражданской войны, интервенцией и диктатом со стороны западных держав. Именно тогда прозвучал его отнюдь не риторический вопрос: «Говорят о международном праве, о международных обязательствах. Но на основании какого международного права отсекли господа «союзники» от СССР Бессарабию и отдали её в рабство румынским боярам?»[576] В, дальнейшем, уже на пороге второй мировой войны, этот и ряд других, сопряженных с границами вопросов, был снова поднят, но уже не столько в прежнем, вопросительном ключе, сколько в практической плоскости.
Генеральный секретарь с полным правом мог на съезде заявить, что в области внешней политики советская страна добилась существенных успехов. Результатом этой политики явился тот факт, что Советскому Союзу удалось отстоять мир, не дав врагам вовлечь себя в конфликты, несмотря на ряд провокационных актов и авантюристские наскоки поджигателей войны. «Эту политику мира, — подытожил Сталин, — будем вести и впредь всеми силами, всеми средствами. Ни одной пяди чужой земли не хотим. Но и своей земли, ни одного вершка своей земли не отдадим никому. (аплодисменты.) Такова наша внешняя политика»[577]. Надо добавить, что эта чеканная формула стала лейтмотивом всей советской пропаганды в период до начала Великой Отечественной войны. На ней воспитывались все советские люди, в соответствии с ней велась и работа в армии и на флоте. Несколько предвосхищая события, замечу, что в конце 30-х годов эта формула обрела отнюдь не адекватное ее первоначальному смыслу содержание. Но о всех этих сюжетах речь будет идти в соответствующих главах.