Подводя общий итог рассмотрению вопросов данной главы, можно сказать, что эти годы стали для Сталина порой тяжелых испытаний. Видимо, правы биографы Сталина, считающие, что именно на эти годы приходится глубокий внутренний кризис, который переживал вождь и который оказал на него глубочайшее воздействие. В этот период, особенно в 1932, году Сталин как-то умерил свою публичную активность, мало выступал и часто хранил молчание в то время, когда партия и массы населения хотели бы услышать от него оценки того или иного события. На это обращали внимание не только в партийных и советских верхах, но и за границей. «Рупор» Троцкого счел необходимым поместить специальную статью «Почему молчит Сталин?». В ней, в частности говорилось: «Молчание Сталина и его затворничество приобретают все более и более демонстративный характер. В конце концов всему есть мера! Обжегшись на целом ряде больших вопросов, Сталин стал осторожнее. Это понятно… Молчание на XVII партийной конференции, собравшейся в очень ответственный исторический момент, было уже само по себе скандалом. Но несравненно хуже молчание Сталина по поводу совершающегося за последние месяцы поворота во всей хозяйственной политике. Все чувствуют, что ряд последних декретов, разрозненных, несогласованных и необъясненных, представляет только введение к какому-то более решительному повороту Все спрашивают себя: вправо, влево или… шаг на месте? Сталин молчит…

Ходят слухи, что молчание Сталина есть не только мера осторожности, но и своего рода демонстрация. В своем «Завещании» Ленин писал о «капризности» Сталина. Эта характеристика встречается у Ленина и еще кое-где. Старики рассказывают, что еще в эпоху Ленина Сталин, в случае обиды, прятался у себя на квартире или за городом на несколько дней, прерывая с учреждениями партии, в том числе и с Лениным, устные, письменные и телефонные сношения. Тогда говорили в тесном кругу: «на Сталина опять нашло». Такое состояние он переживает, по-видимому, и сейчас, только не в прежнем, домашнем, а так сказать, во «всемирно-историческом» масштабе»[643].

Своеобразный уход Сталина в тень, конечно, имел свои причины. Одна из них, как мне представляется, заключалась в том, что в 1932 году у него обнаружились некоторые проблемы со здоровьем. Об этом говорит, в частности, то, что Политбюро предоставило ему почти трехмесячный отпуск и он уехал на юг подлечиться. В западной печати в связи с уходом генсека в политическую тень начали распространяться всякого рода слухи о его болезни, о том, что он якобы отстранен от руководства и т. д. Пришлось даже официально опровергать эти слухи, чтобы они не превратились в некую лавину, способную вызвать нежелательные последствия. 3 апреля 1932 года (заметим в скобках — как раз в 10-ю годовщину своего избрания на пост Генерального секретаря) в ответ на письмо корреспондента агентства «Ассошиэйтед пресс» Сталин с чувством ехидства сообщил: «Ложные слухи о моей болезни распространяются в буржуазной печати не впервые. Есть, очевидно, люди, заинтересованные в том, чтобы я заболел всерьёз и надолго, если не хуже. Может быть это и не совсем деликатно, но у меня нет, к сожалению, данных, могущих порадовать этих господ. Как это ни печально, а против фактов ничего не поделаешь: я вполне здоров… И. Сталин»[644].

К приведенному выше сюжету как-то органически примыкает еще один эпизод аналогичного типа, имевший место спустя несколько лет. Я воспроизведу ответ Сталина на запрос американского корреспондента по поводу состояния его здоровья.

Но он, конечно, лукавил. Его состояние здоровья в это время не было нормальным. То, что генсек нуждался в лечении и отдыхе, видно хотя бы его письма Кагановичу от 19 июня 1932 года:

В декабре того же злосчастного для Сталина года он в письме Ворошилову также жаловался на состояние здоровья. (Хотя, замечу в скобках, эта черта ему вообще была не свойственна): «Я все еще чувствую себя плохо, мало сплю, плохо поправляюсь, но [в] работе не отмечено. Привет.

16. XII. Сталин»[647].

В целом же едва ли состояние здоровья играло главную роль в уходе Сталина в политическую тень. И уж, конечно, не чрезмерная скромность, в наличии которой его нельзя упрекнуть. Вместе с тем следует оттенить одну мысль.

Молчание Сталина ни в коем случае не было проявлением паники, отчаяния или растерянности, которые, мол, его охватили. Напротив, он, как показало дальнейшее развитие событий, готовил очередной этап последовательного осуществления своего общего стратегического плана. Свое кредо он достаточно ясно сформулировал уже на январском (1933 г.) пленуме ЦК партии: «Нельзя не подгонять страну, которая отстала на сто лет и которой угрожает из-за её отсталости смертельная опасность. Только таким образом можно было дать стране возможность наскоро перевооружиться на базе новой техники и выйти, наконец, на широкую дорогу»[648].

Именно укрепление экономической мощи страны и в особенности ее оборонного потенциала вождь расценивал как крупнейшее достижение минувших трудных лет. Он, как бы предвосхищая возможные упреки в свой адрес, указывал, что если бы партия и страна не следовали предложенному им курсу, то государство оказалось бы в смертельно опасном положении. Конечно, кто-то может сказать, что все эти слова нацелены были на то, чтобы оправдать себя и свою политику. Я допускаю, что определенный элемент политического самооправдания в выступлениях Сталина 1933 года присутствовал. Однако это — всего лишь деталь, а не главное в его выступлениях и аргументах. Успешное выполнение первого пятилетнего плана, о чем уже шла речь в одной из предыдущих глав, преодоление кризисной фазы коллективизации, медленное, но четко наметившееся улучшение с продовольственным снабжением и рост рынка потребительских товаров первой необходимости — все это были не вымыслы официальной пропаганды, а факты реальной действительности. Сопоставляя отрицательные и положительные тенденции этого периода, подлинно великие достижения и довольно серьезные трудности, надо со всей четкостью констатировать — сталинский курс ускоренного развития страны оказался правильным и он исторически себя в полной мере оправдал. И это все явилось итогом многотрудной и героической работы миллионов и миллионов советских людей. Немалая заслуга принадлежит и Сталину как инициатору этого курса.

Мне представляется закономерным, что именно в весьма тяжелый для него 1932 год Сталин пришел к выводу о том, что дело строительства нового общества в Советском Союзе можно считать обеспеченным. В письме Кагановичу в июне 1932 года он дал следующее указание: