В предшествующих главах, как мог убедиться читатель, в эпицентре внимания находились проблемы борьбы Сталина со своими политическими противниками и разного рода оппонентами из различных спектров тогдашней большевистской правящей верхушки. Конечно, эту верхушку можно было бы назвать, пользуясь современной модной терминологией, элитой. Но в приложении к реальностям тех лет это понятие воспринималось бы как искусственное и надуманное, поскольку весь смысл и цель политики партии состоял как раз в том, чтобы экономическими и политическими средствами, и прежде всего с помощью целенаправленной государственной политики, ликвидировать элитарную структуру общества. Строительство нового общественного строя предполагало создание условий, начисто исключающих возможность появления всякого рода привилегированных слоев и прослоек общества. Такова была официально провозглашенная цель. Однако в реальной жизни уже вполне явственно вырисовывались прямо противоположные тенденции формирования и развития главных устоев общественного бытия.

Видимо, в самой природе общественного процесса, если его рассматривать как закономерное историческое явление, а не просто как результат тех или иных действий власти, имманентно заложены истоки и предпосылки постепенного складывания и дальнейшего развития элементов неравенства. Как идея — создание общества, базирующегося на принципах всеобщего равенства и всеобщей справедливости — конечно, вещь привлекательная. Иначе она не была бы могучим побудительным мотивом, под непосредственным воздействием которого протекал весь ход исторических событий в самые разные эпохи и в самых различных странах. Однако от привлекательной идеи, идеи-двигателя истории, до реальной практики общественного развития, как говорят, — дистанция огромного размера. И еще никем не доказано, а практикой не удостоверено, что сама эта идея в принципе реализуема.

Это общее положение непосредственно и в полной мере приложимо и к сталинской эпохе, особенно на зрелых этапах ее эволюции. Процесс образования привилегированных слоев в Советском Союзе начался, собственно, еще во времена Ленина. Однако тогда он имел лишь зачаточный характер и сравнительно ограниченные масштабы. Причем формы привилегий носили довольно скромный характер и зачастую диктовались объективными условиями суровой обстановки. В этом плане они даже имели какое-то, пусть и весьма шаткое, но некое подобие оправдания.

По мере утверждения власти Сталина этот процесс стал обретать устойчивый характер и широкие масштабы. Собственно, многие биографы вождя, особенно резко критически настроенные по отношению к нему, такие, например, как Троцкий, в формировании партийно-государственной бюрократии усматривают главную опору создававшейся Сталиным системы власти в стране. Главный критик и оппонент Сталина также не совсем ясно и точно представлял себе, как можно свергнуть Сталина, ставя вопрос всего лишь о реформировании системы власти. Пойти на призыв к устранению самой этой системы троцкисты в силу понятных причин не могли, ибо это было бы равнозначно признанию с их стороны порочности самой советской власти.

Установление в советской России принципиально новой системы власти, связанной с именем ее организатора и главного архитектора Сталина, поставило перед его противниками немало довольно щекотливых теоретических и практических проблем. Прежде всего, оппоненты вождя из среды троцкистов попытались представить дело так, будто социальное содержание и основные качественные параметры созданной системы не утратили своего прежнего классового содержания. Поэтому нужно было найти какое-то внешне убедительное логическое объяснение, отталкиваясь от которого, можно было обосновать не только допустимость, но и историческую необходимость борьбы против Сталина и системы власти, созданной им.

В истории России трудно было найти каких-либо даже самых отдаленных аналогий. Троцкий, как и многие другие, обратили свой взор к истории Франции, давшей в этом плане исключительно богатый материал. Причем классики марксизма-ленинизма в своих работах охотно оперировали примерами и аналогиями из французской истории эпохи великих потрясений и перемен. Особое место здесь занимали как сами революционные приливы, так и отливы, т. е. сочетание и взаимоотношение между революцией и контрреволюцией. Получивший, с легкой руки Маркса, права гражданства тезис о бонапартизме в политическом инструментарии большевизма стал играть роль своего рода палочки-выручалочки: к нему часто и охотно прибегали, чтобы объяснить и чисто внутренние причины резких поворотов в развитии социально-политических процессов, ареной которых являлась Россия в период после свержения царизма.

Когда утверждение власти Сталина стало свершившимся фактом, Троцкий, пытаясь найти классовое объяснение данного явления, не придумал ничего нового, как обратиться к идее бонапартизма как особой форме правления, возникающего на базе наличия определенных исторических условий. Его мало тревожило то обстоятельство, что в данном случае он произвольно переносил на русскую почву явления, имевшие сугубо французский характер. Впрочем, данное мое замечание нельзя трактовать абстрактно и в абсолютной форме, поскольку отельные элементы бонапартизма могут возникать и находить свое отражение в практике общественного развития и в других, кроме Франции, странах. Однако во всем должна соблюдаться мера, и тогда исторические аналогии не будут выглядеть надуманными или притянутыми за уши.

Троцкий следующим образом определял социальную сущность сталинского режима: «Сталинская фракция вынуждена снова и снова «окончательно» истреблять «остатки» старых и новых оппозиций, применять все более сильно действующие средства, пускать в оборот все более отвратительные амальгамы. В то же время, сама эта фракция все более поднимается над партией и даже над бюрократией; она открыто провозглашает чисто бонапартистский принцип непогрешимого пожизненного вождя. Единственной добродетелью революционера признается отныне верность вождю»[713].

У Троцкого, как это с ним случалось весьма часто, концы с концами не вяжутся. Провозглашая целью низвергнуть Сталина и его власть как особую разновидность диктатуры бонапартистского толка, он, тем не менее, категорически выступал против свержения системы советской власти. Остается только сделать единственно логичный вывод: он так до конца и не понял, что система власти Сталина как раз и стала системой советской власти. Они слились в одно неразрывное целое. Вот почему все его призывы на протяжении более чем десяти лет звучали, как глас вопиющего в пустыне.

К тому же, коренной просчет троцкистов и других противников Сталина, считавших его режим бонапартистским, заключался в том, что этот режим делал ставку на трудящиеся классы. И именно в силу данного обстоятельства он не может быть причислен к режимам бонапартистского толка. Рабочий класс и кооперированное крестьянство являлись прочным социальном фундаментом сталинского режима. Это, впрочем, не исключает того, что другие партийные и государственные инструменты играли важную, а порой и решающую роль в обеспечении устойчивости власти Сталина. В его распоряжении была партия, пронизывавшая буквально все поры общественной жизни страны, другие массовые организации, такие, как комсомол, профсоюзы и т. д. Наконец, он располагал достаточно эффективным контролем над всеми структурами органов государственной власти и управления. И, бесспорно, ключевую роль здесь играли органы государственной безопасности. Ниже я более детально остановлюсь на теме взаимоотношений и взаимодействия между Сталиным и службами государственной безопасности. Здесь же я хочу оттенить одну мысль — эти органы не просто находились под прямым контролем Сталина, но и этот контроль дополнялся и подкреплялся общепартийным контролем над ОГПУ, а затем НКВД. Система контроля строилась таким образом, чтобы эти органы в какой-то прекрасный момент не могли обрести самостоятельность и не стали претендовать на то, чтобы быть не просто инструментом реализации определенного политического курса, а самим диктовать характер и направление этого курса.