«Вонючий цыпленок» был дешевле. Эль здесь разбавляли и вели глупые разговоры, если вообще вели разговоры. Но там собралась компания, было тепло, горели кем-то оплаченные свечи и хозяйничала Маргарет, заботливая и добрая, всегда готовая побаловать меня. Она развесила мою одежду на двух стульях поближе к огню и принесла кружку горячего эля, в которую её муж с неохотой плеснул глоток бренди. Маргарет нагрела кочергу в огне и окунула её в кружку, чтобы подогреть напиток. Кочерга зашипела. 

— Выпей, Ричард, — сказала она.

— Хороший бренди, — заметил Жирный Хэрольд из дальнего конца комнаты, — не дешёвое пойло.

— Не обращай внимания, — сказала Маргарет. На пенистой поверхности пива плавали хлопья пепла, но оно было тёплым, и я выпил. Я по-прежнему дрожал, но почувствовал, что снова оживаю.

— Вчера я видел твоего брата, — сказал Дик.

Я хранил молчание, Маргарет накинула мне на плечи одеяло. 

— Он пил здесь раньше, — сказала она, — а теперь нет.

— Он облысел, — сказал Дик. — Я знаю, потому что его шляпу сдуло.

Мы вечно обсуждали подобные новости. Разговоры в «Цыпленке» часто походили на этот, хотя Маргарет больше всего радовалась, если я приходил вечером после представления во дворце. Как и её подруга Моррисон, она хотела знать обо всех деталях наряда королевы, о том, что та сказала и кто сидел рядом с ней. Она почему-то считала меня близким другом королевы Элизабет, по воле Божьей королевы Англии, Ирландии и Франции.

— Его шляпу сдуло, — повторил Дик, беспокоясь, что остальные не восприняли его новости, — и он оказался лысым.

— Вчера было ветрено, — бодро отозвалась Маргарет.

— Он ещё не совсем лысый, — уточнил Дик, — но скоро полысеет.

— Votre frere est chauve, oui? [10] — спросила Мари.

— Он лысый, — ответил я, догадавшись. — А ещё умный, ублюдок. Нет, наверное, ублюдок как раз не он, а скорее я, потому что ни капли не похож на трёх своих братьев.

— Ты должна говорить по-английски, — с хмурым взглядом на Мари сказал Жирный Хэрольд, — как христианка.

— Я умею говорить по-английски, — ответила она, — и я христианка.

— Ты француженка, — сказал Хэрольд, — это ведь не то же самое, что христианка?

— Думаешь, Иисус не умер и за французов? — возразила ему Маргарет.

— Вряд ли, если у него была хотя бы капля здравого смысла.

— Я удивился, — продолжил Дик. — Его шляпу сдуло, и он оказался лысым!

— Как и многие другие мои знакомые, — добавила Маргарет, глядя на хмурого мужа.

Жирный Хэрольд был толстым, как боров, а его голова напоминала задницу младенца: бледную, голую и полную дерьма.

— Он ведь ещё не очень старый, да? — спросил Дик.

— Тридцать один, — ответил я.

— Ещё не старый. Мне сорок семь.

— Он в расцвете сил, — сказала Маргарет. — Смешай ещё эля с бренди, Хэрольд.

— Если он заплатит, — угрюмо буркнул Хэрольд.

— Я заплачу, — подтвердил я.

— Лысый! — повторил Дик, пытаясь оживить разговор, который, похоже, исчерпал себя, потому что в комнате наступила тишина, лишь свистел ветер, и в очаге потрескивали сосновые брёвна. Дик работал мусорщиком, одним из тех, кому приход оплачивал уборку улиц, и считал себя экспертом по пожарам, возможно, потому, что сжигали собранный мусор на поле Спиталфилд, и он постоянно отговаривал Хэрольда от использования сосновых дров.

— У тебя загорится дымоход, и тогда прощай дом, — любил говорить он, но Хэрольду дешёвая древесина нравилась не меньше, чем тепло.

Маргарет принесла мне вторую кружку эля с бренди.

— Вспомнила, я хотела тебе рассказать кое о чём — сегодня опять приходили перси.

— Только не это, — охнул я.

— Сегодня утром, — сказала она. — Бедный старый отец Лоуренс, они должны оставить его в покое. Он никому не причиняет вреда.

— Он чёртов католик, — сказал её муж.

— Он безобидный старикан,— произнесла Маргарет, — и я уверена, он любит королеву так же, как и все мы.

Я сомневался в этом, но решил промолчать.

— Я люблю королеву, — сказала Мэри.

— Храни её Господь, — вставил Дик, понимая, что если скажет что-нибудь плохое о королеве, Маргарет уж постарается, чтобы он больше никогда не выпивал в «Цыпленке».

— Они и в «Театре» побывали, — произнес Хэрольд.

— Королева? — переспросил Дик.

Никто не обратил на него внимания. Я повернулся и посмотрел на Хэрольда.

— Перси? В «Театре»?

— Я их видел. Видел их огромных лошадей во дворе.

Лорд Хансдон пообещал, что поговорит с персивантами и предостережёт их от повторных обысков в «Театре», но если Хэрольд прав, значит, они вернулись, когда мы репетировали в Блэкфрайерсе.

— Ты уверен? — спросил я.

— Конечно, ещё как, — подтвердил Хэрольд, наслаждаясь моим беспокойством. — Пятеро ублюдков, как раз около полудня, и они шли из дома вдовы в «Театр». Я их видел!

— Глупцы, — радостно объявила Маргарет, — они не найдут иезуитов в театре. Ты ведь не прячешь там иезуитов, правда, Ричард?

— Ни одного, — ответил я.

Но мы хранили там пьесы. Наши драгоценные пьесы. Которые кто-то хотел украсть.

На следующее утро брат меня ударил. Он был на удивление сильным, и от удара по голове со всей мощи в ушах у меня зазвенело.

— Уходи, — рявкнул он, — просто уходи и никогда не возвращайся! Мужлан! Кусок дерьма! 

Он снова меня ударил.

— Уилл! — произнес Джон Хемингс, повысив голос. — Уилл! Прекрати!

Я опоздал в Блэкфрайерс. Рассветное утро было ярким и холодным, Лондон покрылся блестящим на солнце слоем снега в несколько дюймов. Церковные колокола возвестили, что мне нужно поторопиться, чтобы добраться до Блэкфрайерса вовремя, но я не направился к Бишопгейтс, а пошел в «Театр». Башмаки скрипели на снегу. Я прошел по переулку мимо замерзшего лошадиного пруда и свернул во внешний двор «Театра», где увидел распахнутую дверь в артистические. Засов на замке был сломан.

Я проскочил три ступеньки в гримёрку. Через открытую дверь нанесло снег, он лежал прямо на полу. Кажется, ничего не пропало. Плащи, камзолы, костюмы, платья и сорочки плотно висели на своих обычных деревянных вешалках, а огромные сундуки были по-прежнему забиты чулками, ботинками и юбками. Я поднялся по лестнице и распахнул двери балкона, впуская яркий от снега утренний свет.

Большие тамбурины остались на месте, а также подсвечники, арфа без струн, кубки и блюда, и все другие предметы, которые использовались на сцене. На первый взгляд казалось, что ни к чему не притронулись, но потом я заметил дверь, ведущую в кассу — там вываливали на стол коробки, куда собирали пенсы зрителей. Замок на двери был взломан, я увидел отколотую древесину вокруг замочной скважины. Я распахнул дверь. Внутри было темно, но две коробки по-прежнему стояли на столе. Ни в одной из них не было денег, так что украсть монеты не представлялось возможным. Потом я увидел сундук в дальнем углу комнаты. Как и дверь, его тоже взломали, крышка была открыта. Я пересек комнату и с ужасом заглянул в сундук.

Он был пуст.

— Кто там? — отозвался осторожный голос из гримёрки.

— Иеремия? — позвал я. — Это я, Ричард.

Иеремия, охраняющий «Театр» одноглазый солдат, взобрался по лестнице. Он держал в руке пистолет.

— Всего лишь конопляное семя, — произнес он, имея в виду, что оружие заряжено семенами, которые вызывают боль, но не убивают.

Он остановился в дверях и уставился на распахнутую крышку сундука.

— Иисус в Иудее, — ошеломленно выпалил он.

— Тебе понадобится Его помощь, — мрачно сказал я.

Он положил пистолет на стол и осторожно подвинул сундук. Он уставился в него, как будто в надежде, что пропавшее содержимое волшебным образом объявится снова. Потом выругался. 

— Воры забрали всё?

— Всё до последнего, — ответил я.

— Все пьесы? — Он всё никак не мог переварить свалившееся на нас несчастье.

— Всё, — подтвердил я, — и пайщики не обрадуются.