Вдруг от толпы киргизов отделились несколько десятков конных.

Афонька видел их лохматые малахаи с лисьими хвостами, цветные халаты, поверх которых были надеты кольчуги и куяки. С громким гиком и визгом они рванулись к острогу. В мгновение ока вершники достигли первых надолб и, непрерывно посылая на скаку стрелы из кривых, сильно изогнутых луков, круто развернулись, пронеслись несколько десятков сажен вдоль стен и повернули обратно к своим.

Нет. Уходить они не думали, вызывали казаков на бой. Однако острог молчал.

Едва эти киргизы присоединились к своим, как от шевелящейся воющей толпы отделились другие вершники и повторили то же самое. Потом еще. Так они проделали несколько раз: подлетали к острогу, осыпая его стрелами, разворачивались под самыми стенами и, проскакав вдоль острога, отбегали к своим. Из лучного боя они стреляли метко. Почти все стрелы вонзались около стрельниц. Одна из стрел ударилась о кромку Афонькиной стрельницы и выковырнула огромную острую щепку, которая пронеслась мимо Афонькиного уха, чуть не задев Афоньку. Афонька только облизал губы, сразу ставшие сухими и шершавыми. «Эх, вдарить бы тебя, идола, из пищали», — подумал он о неведомом ему киргизине. Но веленья стрелять не было, и Афонька вновь прильнул к стрельнице.

Острог молчал, затаившись.

И вот киргизы, то ли не выдержав напряжения — ведь ждали они выстрелов с острожных стен, то ли решив, что в Кызыл-Яр-Туре[37] совсем мало людей, с ревом и криком ринулись на острог, все, сколько их было. Они бросились к главной проезжей башне. Этого и ждали воевода с атаманом.

Как только расстояние между вражескими ратниками и острогом сократилось до трех-четырех десятков сажен — разом грянули острожные пушки и казачьи пищали.

Пушки, заряженные малыми пульками — картечью, хлестнули по киргизам огнем, дымом, грохотом. Толпа дрогнула, ровно по ней ослопом[38] ударили. От пищального и пушечного боя кони киргизские вставали на дыбы, дико, пронзительно ржали, сбрасывали вопящих вершников и разбегались.

Киргизы, сбившись в большой пестрый клубок, стали откатываться обратно. На истоптанной черной земле осталось лежать несколько неподвижных тел да пять-шесть лошадей, подбитых пулями, судорожно бились в пыли. Вдогонку отступающей орде гулко захлопали пищали и еще раз ударили пушки.

Киргизы далеко отступили, так, чтобы ни из пищали, ни из пушки нельзя было достать их. Растянувшись цепью, они плотным кольцом обложили острог и будто замерли. Лишь отдельные вершники разъезжали перед их сотнями.

Клубы порохового дыма расплывались в воздухе. Ветром их наносило на острог. Перхая от пороховой гари, Афонька жадно пил воду, поднесенную одной бабой из посадских. Как только пальба затихла, бабы взобрались на обламы и обносили служилых людей квасом и водой. Иные исхитрились и браги принесть. Молодые казаки, которые побойчее, хватали баб, тискали, те от них отбивались, визжали — ах охальники! Однако ничего, с обламов не убегали. Мужики посадские и пашенные только снизу хмуро поглядывали на бесчинство и озорство, но помалкивали. Чо уж тут сделаешь. Под смертью на обламах стоят — пусть побалуют малость.

Остаток дня и ночь прошли спокойно. Киргизы больше на острог не приступали. Казаки посменно спускались с обламов поесть каши, похлебать щей, отдохнуть. Хлеба, правда, было мало.

В ночь дозорные тайно вышли из острога за надолбы, вернулись поутру, когда стало развидняться. Они подходили, почитай, до самых киргизских костров, хотели языка взять, но у одного из костров сами чуть не попали в руки киргизам. Но ничего, отбились из пищалей и ушли, переполошив весь вражеский стан.

Два дня киргизы держали острог в осаде. Они рыскали вокруг стен толпами, но держались вдали, так, чтобы под выстрелы не попасть. А утром, на четвертый день набега, когда все вокруг было поразорено, посожжено и поистоптано — пашни и слободы, и заимки, они вновь пошли на приступ.

Двигались густой толпой. Впереди скакали конные, и за спиной у каждого вершника сидел еще ратник. Саженях в пятидесяти вершники остановились, спешились и уже в пешем строю — только начальные люди их да коноводы верхами оставались, — прикрываясь, большими, обтянутыми кожей щитами, ринулись опять-таки к главной проезжей башне.

В остроге не ждали такой прыти от киргизов, думали — не посмеют боле подступиться. А когда поняли, в чем дело, киргизы были уже под самыми стенами и доставать их из пищалей было несподручно.

Киргизы, как мураши, копошились под стенами, прыгали в ров, подставляли к стенам легкие лестницы, а то просто лесины с сучьями, и лезли по ним наверх, подсаживая и подпихивая друг дружку.

Подступились они к острогу и с других сторон, но не так сильно, как с этой, где проезжая башня стояла.

Острог окутался дымом. Бахали пушки, не подпуская тех, кто не доспел набежать под самые стены, отсекая их от острога. Гремели пищали. Со стен летели каменья, бревна, которые сбрасывали казаки на лезущих киргизов. Лестницы и сучковатые лесины, по которым лезли киргизы, казаки спихивали баграми, и киргизы валились с тех лестниц своим же на головы, на свои же копья и сабли.

Вой, грохот, стоны, крики.

Пока шло это шумство, Дементий Злобин собрал десятка четыре конных казаков. Афонька и Федька среди них — кони их в остроге были. Собрав конных, Злобин тайно вывел их малой калиткой, не примеченной киргизами. Разбросав и потоптав бывших здесь в невеликом числе пеших киргизов, казаки поскакали на тех, кто норовил взять приступом проезжую башню. Казаки налетели киргизам в спину и начали их сечь саблями и сбивать копьями. Одетые в куяки и кольчуги, казаки не очень боялись киргизских стрел, сабель и копий.

Киргизы не выдержали двойного напора — с острога и сзади, со спины. Отбиваясь, они стали отходить. Казаки пустились следом. Тогда в помощь конным из острога выбежали пешие и тоже ударились в погоню. Киргизы доспели добежать до того места, где оставили своих коней, и, спешно вскакивая на них, кидались прочь на стороны. Следом мчались за ними казаки.

Но вдруг у негустого подлеска большая куча киргизов приостановилась, оборотившись на преследователей. Придержали и казаки коней — было их человек с пятнадцать, — готовясь схватиться с басурманами на саблях. Однако конные вдруг метнулись вправо и влево, и перед казаками выступили из-под леска пешие киргизы с пищалями.

Казаки опешили вначале. Коль с пищалями — то должны наши быть. Что такое?

И тут Афонька с удивлением приметил среди пищальников знакомого киргизина. Ну да, ведь это тот самый киргизин, который брал у Мишки Выропаева заповедный товар. Было это ведь прошлым летом.

Да, ходил тогда Афонька с торговым человеком Мишкой в охране, чтоб денег малость заработать. И приметил как-то, что Мишка киргизам тайно огненный бой продает. Ведь такое воровское дело! Афонька поднял шум. Но Мишка так задурил ему голову, что Афонька, как в острог вернулись, никому ничего не сказал. И вот они пищали те — здесь!

— Киргизы это! Киргизы! Берегись! — закричал Афонька, но уже было поздно. Грянули выстрелы, и Федька, друг и побратим Афонькин, и еще двое казаков пали с коней наземь.

Все произошло мгновенно. И не прошла еще у казаков оторопь после выстрелов, как киргизы кинулись бежать — времени у них зарядить вновь пищали не было. Казаки бросились на них.

И только Афонька да десятник Роман Яковлев стояли возле лежавших на земле убитых. В недоумении смотрел Афонька, как у Федьки, вольно раскинувшегося на земле, расплывается на груди красное пятно. «Так вот они, пищали-то Мишкины», — думал он.

— Что ж вы, черти? — заорал внезапно появившийся Дементий Злобин, но, увидев, в чем дело, остановился. — Наших? Из пищалей? Где ж они взяли огненный бой-то?!

— Слово и дело государево! — вдруг неожиданно для самого себя сказал Афонька, глядя на убитого друга. Бледный и враз осунувшийся, будто постарел сразу на десять лет, он твердо повторил: — Слово и дело, — и повернулся к Дементию Злобину. — Торговый человек, Мишка Выропаев, — начал он.

Но Дементий Злобин понял все.

— Что ж ты ране не сказывал, собачий сын?! — гневно воскликнул атаман. — Эх вы, корыстники!

— Нешто ведал я, что так оно выйдет? Вели, что хошь, делать — все приму, моя вина-то.

— Да черт с тобой, — озлился атаман, — каких казаков сгубили басурманы! А с тебя что толку на съезжей будет? Дурень! Но Мишке теперь от правежа не уйти. Добуду хоть с Енисейска, хоть с-под земли. — И Дементий замолк, только желваки вздулись на скулах.

— Ну, пошли в угон, чего стали! — гаркнул он и, хлестнув коня, ринулся вперед.

Афонька вскочил на коня и кинулся вслед за другими. Он приметил, куда побежал Федькин убийца. Изрубить его, ирода! На куски изрубить! Забыв об опасности, несся он все вперед и вперед, настигая киргизов, пеших и конных, полосовал саблей по головам, плечам, спинам. Сзади ему что-то вслед кричали свои, но он ничего не слышал.

И вдруг, когда он только увидел того киргизина, что Федьку из воровской пищали Мишкиной сбил, конь под Афонькой упал. Афонька сразу же вскочил на ноги и, собрав последние силы, бросился, обдираясь о кусты, за киргизом, что бежал к Енисею. У самого почти крутояра Афонька настиг его. Сзади слышался шум и топот, но Афоньке было не до того.

Киргиз обернулся. Увидев Афоньку с поднятой саблей, взмахнул руками, пытаясь прикрыть голову. Да, это тот, тот самый. Только лицо его теперь перекосило со злобы и страха. Казачья сабля со всего маху опустилась на голову вражины. Сам же Афонька, не в силах сдержать свой стремительный бег, сделал еще несколько прыжков вперед. И тут почувствовал страшной силы удар по голове. И он полетел куда-то в темноту.

И вот теперь, очнувшись на речном каменье у самой воды, Афонька почуял, как сердце ему стиснуло острой болью, ровно в клещи его зажали: «Федька, друг мой»..