На верху обрыва зашумело, Афонька вздрогнул и обернулся. С обрыва, ухватившись за кусты, на него смотрел Роман Яковлев.

— Вот ты где! Живой? — скатываясь с обрыва, удивленно спросил он.

Афонька молчал.

— Подняться не можешь? — склоняясь над Афонькой, участливо спросил: — Чо, поранен?

— Нет.

— Идем Федьку твово погребать и других казаков, которых побило. Двенадцать душ погубили киргизины. А пораненных сколь! — и, сняв шапку, Роман перекрестился.

Афонька поднялся, но чуть пошатывался на широко расставленных ногах.

— Федька, Федька, — проговорил он и тоже перекрестился. — А киргизы? — спросил тревожно он.

— Ушли, — коротко ответил Роман. — Побили мы их крепко. А ты здорово за Федьку озлился. Как почал их сечь, как почал — все только диву давались. А доспеть за тобой не могли. Кричали тебе: бережись. Думали, что и живого тебя нет.

— А воевода чо?

— Чо воевода? — не сразу понял Роман. — А! Не знаю. Дементий, видать, пока ничо ему не сказывал. «Хорошо бился, — сказал. — А повинную голову, — еще сказывал, — и меч не сечет». Так-то. Пошли. А вот Мишка…

— Мишка чо? Отвертится. Откупится! Ему не впервой так вот… — сказал Афонька. — Но ничо. Попадет мне когда, я ему, варнаку, за все… Ах, проклятые, Федьку загубили. Знаешь, Федька мне как? — он ухватил Романа за плечо.

— Знаю, Афонька.

— Ведь мы вместе на Красный Яр пришли, — не слушая Романа, говорил Афонька. — Молодые тогда были. Сколь бед всяких прожили. А вот теперь нет Федьки. Не воротишь Федьку теперь. Нет. — И он тяжело стал карабкаться вслед за Романом Яковлевым на крутой глинистый берег, залитый солнцем.