Афонька дернулся, хотел что-то сказать, но смолчал: сам знал, что всякое может статься. А вот как быть, как беду отвесть? Не приневоливать же бабу бедованную блудом с ним жить только для того, чтоб уберечь ее от надругательства.

Помрачнел Афонька с того разговору с Евсейкой.

Однажды пришел он в избенку к Айше, а та плачет. А чего и почему, не мог сразу никак в толк взять. А как разобрался в чем дело — взъярился.

Ссильничать ее хотел казак какой-то. За посадом поймал и в кусты поволок, да укусила его Айша за губу и убежала. А кто, как звать, каков с виду — не могла растолковать Айша. Только показывала — высок ростом. «Не Севостьян ли Самсонов?» — помыслил Афонька.

Успокоил ее как мог Афонька. И хотя и ране не дотрагивался до нее — все еще боялся, чтоб не подумала чего дурного, тут по голове черной погладил, подивился в который раз, сколь она косичек сплетает. Не как русские — одну или две, а боле десятка.

Айша от той ласки снова заплакала, потом ничего, затихла. Афонька взял Моисейку и пошел с ним на речку. Но через малое время решил обратно идти. И доспел вовремя.

Еще не дошел до избенки — услышал шум внутри. Только и сказал Моисейке: жди, мол, — и прытью к избе. Рванул дверь — в избе черт те чо: лавки повалены, черепки и справа вся домашняя пораскидана, кошмы да рядна в ком посбиты, полог в углу сорван. А осередь избы Айша от здорового казака уже еле отбивается. Кричать не может — шапкой ей рот заткнут. Ну так и есть — Самсонов, песий сын.

Наскочил тут в один прыжок Афонька на Севостьяна насильника, ухватил за пояс и, откуда только сила взялась, ровно репу из гряды выхватил. Вынес его наружу да раз по уху, да раз по другому, да раз в рыло. Вмиг окровянил всего — еле тот от Афоньки вывернулся.

Тут народ набежал: что да чего, но Афонька так рыкнул на всех, что отступились и спрашивать ни о чем не схотели — и так явственно, что стряслось здесь. Бабы поахали, мужики, известное дело, погыгыкали и разошлись.

Вошел Афонька в избу, к Айше кинулся: чо, мол, тот окаянный сделал. А самого трясет, ежели худо учинил, ужо кости все переломает, не будет ему жизни на остроге. Но Айша головой качает: «Йок, йок», — то ли стыдится правду сказать, то ли и впрямь худого не случилось. А сама забилась в угол свой, руками прикрывается: одежда на ней поизодрана, грудь нагую видно. Забилась в угол и пологом с головой укуталась.

— Ладно, — говорит Афонька, — не гляжу я на тебя.

Отвернулся, в оконце глядит. Моисейка к матери прижался, утешает, стало быть.

Посидел так Афонька у оконца — слышит: шлеп, шлеп — Айша по избе заходила в обувенке своей мягкой. Обернулся — та не глядит на него, еще слезы в глазах стоят, но уже оделась кое-как в другую одежонку, чтоб срамно не было. Ходит по избе, все по местам ставит.

К вечеру, уже солнце за горы скатилось, собрался Афонька уходить. Толкует Айше: мол, запрись на ночь покрепше али лучше уйди к кому добрым людям, отведу, мол, куда.

«Не пойду, тут останусь», — не соглашается Айша. Но только Афонька к двери, она к нему кинулась: «Не уходи, не уходи, боюсь!» И с избенки никуда уходить не хочет. Афонька так, Афонька сяк — как же я останусь тут? И слушать ничего не слушает Айша: «Не уходи».

— Ну ин быть по-твоему, — молвил Афонька, а сам подумал: «Что же это, неможно мне быть каждодневно караульщиком при тебе. А одну оставлять — и впрямь бесчестье учинить могут. Не уследишь».

Легла Айша в своем углу. Афонька около порога. Душно в избенке, жарко. Пить Афоньке захотелось. Только стал подниматься, Айша вскинулась: испугалась ли, что уйдет? Махнул Афонька рукой, снова лег.

Ворочался Афонька с боку на бок. Долго ворочался. Наконец дрема одолевать все же стала. Но только он на сон, слышит — теребит его кто-то. Моисейка? И вздрогнул: Айша то. Припала к нему под бок и шепчет чего-то. А чего, не поймет сразу Афонька. Только и разобрал: Афоня да Афоня.

— Чо ты, девка, вскинулась? — спрашивает и отодвигается, чтобы подняться. Но Айша еще теснее к нему прижалась, шею руками обвила, лицом в грудь уткнулась. Жарко Афоньке стало. Дышать трудно.

— Афоня-люба, — бормочет Айша по-русски. И где только выучилась! — Айша твой баба быть хочет.

— Айша! — обрадовался Афонька. Айшу схватил, прижал к себе, притиснул. — Ах ты, Айша!

Поутру проснувшись, видит Афонька: Айша супротив него сидит, ноги калачиком по-своему подогнула и на него глядит. Приметила, что Афонька ото сна отошел, лицо ладошками прикрыла, застыдилась, но сквозь пальцы на Афоньку смотрит — как он? Афонька протянул руку к Айше: иди, мол. Припала та к нему, ластится.

— Ладно, Айша, коли хочешь, будем вместе жить. Я согласный.

Айша поняла, в ладоши хлопает, вскочила, ухватила Моисейку сонного и опять к Афоньке. И вдруг — бух пред ним ниц и челом об пол стукает.

— Ладно, Айша, ладно. Подымись и об пол не стукайся. Не по-нашему это. В местях все будем. — И подумал: «А чо еще надо, вот и жена. Моисейке мать. И еще детишки будут. И не изобидит теперь никто».

Охватил одной рукой Афонька Айшу, другой Моисейку, смотрит, как в оконце солнце заглядывает, и тихо на сердце у него стало, вольготно так, хорошо.

И зажил Афонька с Айшей. А чего тут? Многие иные с бабами иноземными живут. Атаман Дементий Злобин и десятник Роман Яковлев смотрели на то так: твое дело, Афонька, с кем жить, кого себе брать. Знай службу неси исправно, а там хоть с медведицей живи.

— Но через несколько дён, с десять так, с двадцать, поп к Афоньке приволокся. И стал его корить: «Ты-де в блуде живешь, во грехе, срамник-де ты».

— Какой, отче, блуд? — изумился Афонька. — Она же как жена мне.

Вскинулся на него поп.

— Блудница она — не жена честная. Жена — это когда венчанная. А то што — срам один.

— Ну так повенчай.

— Не богохульствуй, еретик! Да как я тебя с басурманкой повенчаю? Анафеме я тебя за такое кощунство и глумление над святой верой православной предам, — и пошел, и пошел. Грозит Афоньке и судом божьим, и геенной огненной.

— Да ты стой, отче, спокойся, — тихомирит его Афонька. — Ну крести ее, приведи в веру христианскую. Хоть сейчас.

— Сейчас? Како я сейчас требу справлю без облачения, без требника, без всего обихода, что по обряду святого крещения надобно?!

— Ну, стало быть, завтра. Чтобы мне во грехе боле не жить. Давай уж не мешкай! — заулыбался Афонька.

— Быть посему. Завтра так завтра. Веди ее на Качу-речку. Там обряд совершу.

Назавтра повел Афонька Айшу на Качу, растолковав ей как мог, для чего это потребно.

Пришел поп с дьяконом и с прислужниками, облачился в свой доспех поповский. Айша, притихшая, скинула верхнее платье по велению попа, осталась в исподнем.

— В воду лезь, — велит поп Айше. Полезла. Забрела по колено.

— Ладно, будет. Боле не ходи, — говорит поп. Простер над Айшей руки:

— Крестится раба божия… А как наречем-то ее? — спохватился поп. — Имя какое дать христианское?

— Не знай я, — растерялся Афонька. — Айша ее звать. А я дома Маша кличу.

— Вот и ладно. Пусть и будет Марией в пресветлую память нашей заступницы всеблагой, пресвятой девы Марии.

А через неделю обвенчал поп Афоньку и новокрещеную Марию в острожной церквушке.

Так женился Афонька, конной сотни казак Красноярского острогу.