— Вот ты чаешь все да гадаешь, — попрекнул его Афонька, — а сам — ни с места, чтобы сведать, как твои гадания на деле-то оборачиваются. Бездушный ты до людей человек, Савостьян, жестокосердный. Негоже так-то.

— Учи меня, учи. Я не для того приказчиком на годовальщину поставлен, чтоб за каждым бегать, — кто и где, и куды подевался.

— И поучу, коли сам не кумекаешь, — ответил Афонька тоже сердито. — Это же надо — сидит кочкой и всех вокруг себя, словно клушка, в острожке держит и еще серчает на все. Ладно, выхожу я завтра на Красный Яр и всех, кого с собой из тайги вывел, заберу. Тебе и так скоро смена будет.

Самсонов помолчал, перечить не стал.

Когда Афонька вернулся в острог с казаками, которых вызволил из неволи, да с ясырем и довел все до воеводы и атамана, те подивились: умен и отважен Афонька. Молодец. И главное — отвадил воровских людей от Красноярской округи. Вряд ли осмелятся сюда сунуться.

Потом, когда Афонька ушел, воевода с атаманом стали рядить: кого десятником на выбылое место ставить.

— И чего рядите? Вон Афоньку и ставьте десятником. Казак — удалый! Всех хитростями обвел и людей из беды выручил, не то, что Самсонов тот, хоть и ходит он по ратному делу издавна. А службу Афонька несет давно, от Дубенского воеводы. И радеет к службе по все дни, — дал совет подьячий Богдан.

На том и порешили, и, призвав Афоньку в приказную избу, стали допытываться: любо ли ему, Афоньке, в десятники становиться на место Романа Яковлева.

— Я ж чо! — отозвался Афонька подумав, глядючи в пол. — Коли воля ваша и вера мне есть, перечить не стану. Вот жена у меня с сыном, да еще дети, чай, будут. Стало быть, на прокорм больше надо будет.

— Так, Афонька. Верные твои слова. Ну так что же, Богдан Кириллыч, — молвил воевода. — Берись-ка за перо и чернилы, пиши отписку в Тобольск.

— Пиши, — начал воевода. — Ну, как по чину положено. Перво-наперво пиши: «Государя-царя и великого князя Михаила Федоровича всея Русии воеводе Ондрею Ондреевичу Микита Карамышев челом бьет». Написал? Так, хорошо. Теперь пиши дальше так: «В нынешнем, господине, годе побит был воровскими лихими людьми на государевой службе за Канским острожком конной сотни десятник Ромашка Яковлев со товарищи», — воевода смотрел, как бежит по бумаге перо подьячего. — Написал? Дальше слушай чего писать: «И нового десятника бы замест побитого до смерти. Ромашки Яковлева поверстать надобно. А мыслим мы худым своим разумом на тое место выбылое десятника поставить в конную сотню рядового казака тое сотни конной, Афоньку Мосеева. Тот Афонька служит великому государю, его государевы службы разные завсегда с великим радением и усердием. А на Красный Яр пришел еще вместе с воеводою с Ондреем Дубенским, и острог с ним ставил, и по все годы на остроге безотлучно службу несет. А по сказкам атамана конные сотни Демешки Злобина, тот казак Афонька человек добрый и не пьяница какой, и семейный, и службу десятникову несть будет исправно и без порухи делу государеву. А жалованье ему бы, Афоньке, денежное и хлебное, и соляной оклад учинить тот же, что был покойному десятнику Ромашке Яковлеву. И с тем окладом в сметных списках имя бы его, Афоньки, отметить. И то великого государя жалованье давать по все годы по окладу. Укажи, господине, по рассмотрению».

— Ну вот, — прикладывая печать к грамоте, сказал воевода. — Пошлем грамоту на Тобольск, а пока приговор оттуда придет, правь, Афонька, десятниковы дела. Ясно ли тебе?

— Так уж чо тут неясного? Благодарствую за милость твою.

— Ладно, ладно, новый десятник Афонька. Пойдешь приказчиком в Канский острожек, хоть еще Самсонову срок его полный не вышел.

— А… — начал было Афонька.

— Помолчи. Сменяй Самсонова, раз он не умеет людей из беды уберечь.