Сказ седьмой АФОНЬКА ПРАВИТ ПОСОЛЬСТВО

а Красный Яр пришел с тремя рядовыми казаками томский служилый человек, десятник Волынко Терский. Принес он воеводе красноярскому, Никите Карамышеву, дурную весть о том, что люди киргизского князца Ишинея вновь шерть на верность нарушили, от ласки царской, от даров-поминков отказались и ясак не дают.

Говорят, мол, один у нас царь, свой — Алтын-хан. И грозят еще русским великими грозами. А откочевали, люди сказывают, в полуденные земли, что за Красноярским острогом в дальних далях. И надо, стало быть, того князца опять в русское подданство приводить, под высокую государеву руку. Иначе иным пример дурной будет. И иные шерть нарушать станут. А вот как поворотить его, Ишинея этого, добром или силой, это дело его, воеводы красноярского.

Помрачнел Карамышев, слушая те вести. Опять воровство, делу поруха! Да еще набега жди от киргизских людей, коли они где-то близ красноярских земель объявились. И сколько же это можно князцу Ишинею так-то вот — то туда, то сюда.

Беда с этими киргизами. Если, к примеру, пойти против них большой войной, чтоб побить разом, — не выйдет, одним без подмоги нечего и затевать. А от прочих воевод — что Кузнецкого, что Томского, что Енисейского или иных кого — помощи не жди… Первое — без царского на то указа ни за что не пойдут. Другое — все в дальних далях, за сотни верст один от другого, да и сами скудны ратной силой. Третье — своих забот у каждого поверх головы. Те же киргизы… И выходит — беда-то одна, а вот сговору, чтоб супротив нее союзно выступить, — не выходит. Да и сами воеводы спесивы, завистливы, боятся друг друга — а что, если кто лучше окажется? Победы и славы каждый только себе хочет.

Долго смотрел Карамышев в слюдяное окошко приказной избы, отвернувшись от прибывших. Все думал — делать-то что? Куда ни кинь — везде клин. Выходило одно — искать Ишинея, коли он в окольные от Красноярского острога земли откочевал, и вновь добром на русскую сторону обращать. Это в который же раз!

Пнув с досады в стену, Карамышев обернулся к томским служилым людям и к своим атаманам да приказным, которых велел призвать к себе.

— Ну, что делать станем?

— Может, аманатов-заложников побьем, коли, значит, ихние люди шерть нарушили, а? — подал голос сын боярский Иван Птицин.

Приказной подьячий Богдан, щурясь — кто говорит? — закивал было головой, но воевода только рукой махнул.

— Э, советчики!

Прошел по горнице несколько раз.

— Аманаты! Ну и толку-то от того? Киргизов этим до нас не повернешь. Да и за что аманатов живота лишать? Киргизы ведь миром отошли. Ишинеевы люди-то. Не побили никого, в полон не угнали — ни из наших, ни из ясачных. Грозили только: вот-де мы русских побьем.

— Они за аманатов выкуп сулили дать. Немалый, бают, выкуп, лошадьми и казной соболиной, золотом еще, — молвил Волынко, томский десятник.

— Что в том выкупе! Отдать им аманатов, тогда они и вовсе из-под нас уйдут, — прогудел из угла Дементий Злобин, атаман конной сотни красноярской.

— Это верно, — кивнул Карамышев, — не след нам аманатов ни побивать, ни за выкуп отдавать. Пусть сидят пока. Тут другое надо: в киргизы ехать, послов посылать к Ишинею…

Все молчали — надо так надо, на то и воевода, чтобы указывать. А Карамышев, оглядев всех, кто в приказной избе был, закончил:

— Ин быть по сему.

— А кто в послах пойдет? — спросил Дементий Злобин.

— А хоть ты!

— Ну, я! Я разговоры весть не ученый. Вот этим, — он похлопал себя по левому боку, где сабле место, — я еще могу разговоры весть. Да и чести больно много будет, ежели за каждым князцом атаманы ходить будут. Вон подьячий, Богдан Кириллыч, пущай в киргизы идет — он грамоте ученый, да и…

— Тоже чести много будет, — не дал досказать Злобину Карамышев, — чтобы подьячего, да еще приказного, к Ишинею посылать.

Богдан же, услыхав свое имя, только вскинулся и глазами захлопал, а по горнице смешок прошел — учудил атаман: Богдана Кириллыча в послы посылать. Он же слеп, Богдан тот. Ходит по острогу — с издаля никого распознать не может. Да и так, хоть грамоте ученый, а как бы блажной, не от мира сего. И сабли в руках держать не умеет. Нет, тут нужен человек мужественный, который за себя постоять сумеет.

Когда смех утих и разобиженный Богдан кончил бубнить себе под нос, Карамышев сказал:

— Нужен в послах не только человек верный, а чтоб горяч, как Дементий наш, не был. И чтоб умом скорбен не был… Ну, да ума-то хватит и у Дементия, и у Богдана Кириллыча. И чтоб воин был умелый, не трус какой. А из Богдана Кириллыча какой воин? Нет, ни атаман, ни приказной подьячий не гожи в послы по статьям разным.

— Вот новый десятник в конной сотне — вот тот казак добрый, — вдруг заговорил до сих пор молчавший Емельян Тюменцев, атаман пешей сотни.

Все обернулись на его голос и уставились на него, а Тюменцев продолжал:

— Не рядовой — десятник, начальный, стало быть, человек. Ежели послом к Ишинею слать — тому не обидно будет. А сам тот десятник — казак добрый: смел и в дураках никогда не ходил, рассудителен опять же…

— Какой еще новый десятник? — сердито спросил Карамышев.

— А тот, что замест убитого Романа Яковлева поверстан. Он еще в торги ходил с одним торговым человеком. Про новые землицы разведывал.

— Афонька то, — опять прогудел из угла Дементий Злобин.

— А, Афонька, — улыбнулся Никита Карамышев. — Как же, как же. Востер казак. А справится ли с такой службой?

— Он-то? Афонька? Управится, — ответил Дементий Злобин. — Уж мне ли его не знать, Афоньку-то!

— Ну что же, пошлем твоего Афоньку в киргизы. Грамоту ему дадим, чтоб все как надо было. Как он, по-ихнему, по-киргизски, разумеет?

— Умеет. Он и по-татарски может. У него в женах-то, слышь, татарка-новокрещенка.

— Ну, стало быть, пусть так и будет. Пойдет Афонька в киргизы править посольство. Все. Днями же, не мешкая, пусть и отправляется. Да с собой для почету пусть казаков возьмет. Не для того Ишинеева почету, а для своего, посольского.

И через несколько дней новый десятник, недавно вернувшийся только с годовальщины в Канском острожке, уже выезжал из Красноярского острога с двумя казаками разыскивать князца Ишинея.

Шел Афонька с наказом — привести Ишинея с его людьми к шерти на верность русскому царю. Но как привести? Управится ли? Это-то больше всего и пугало Афоньку. Как бы не осрамиться в таком деле. Как с ними, с киргизами, держать себя, чтоб и им обиды не было, и русским стыда не стало? Вот задача Афоньке досталась!

Как он съезжал с острога, ему дали две грамоты. Одну — что он-де Красноярского острогу конной сотни десятник, имярек, есть доподлинный посол, и путь держит в землицы князя Ишинея от Красноярского воеводы. А другую грамоту давали к самому князцу Ишинею, чтоб тот вновь по-прежнему служил государю русскому и чтобы шерти больше не нарушал. И за то ему, Ишинею, по государевой милости вина в изменном деле снимется.

Дали Афоньке еще поминки для князца и его лучших людей: сукна цветного, каменья одекуя, опоясок цветных, блюд медных и оловянных, уздечек наборных и попон, узорами шитых. Дали и денег, если что, — в поминок дать. Все дали по описи.

Подьячий Богдан Кириллыч опись делал самолично и, прочитав ее Афоньке при воеводе и приказных, и Дементии Злобине, велел десятнику к той описи руку приложить.

И вот Афонька с двумя казаками из своей сотни шел в киргизы. У каждого было два коня. На одном, ратном, ехал сам, а другого, вьючного, вел в поводу за собой. Везли на них поминки Ишинею и дорожный припас: сухари, крупу, толокна немного, мясо сохатиное сушеное.

Уже неделю как шел Афонька с казаками все на полудень и чуток на восход солнца. Первое время пробирались тайгой, по тропам, по речкам и ручьям. Мимо улусов, с которых на Красный Яр ясак брали. Шли не скрываясь, и всем ясачным, какие встречались, говорили, за чем шли. Знали, что все едино — весть о посольстве добежит до киргизов быстрей коня.

Из тайги Афонька вышел в степи. Тут стало веселее идти, не то, что в чащобе.

Здесь, в степи, уже совсем сухо, только кое-где в ложочках и балках следы от талых вод весенних проглядывали. Степь зеленела от трав и многоцветья. Летали, звенели-стрекотали птицы, жуки, разная тварь степная. Обдувал ветерок. Дни стояли погожие. Небо было синее, лишь изредка на него набегали легкие облака. Под самыми облаками кружили беркуты, а от облаков по степи бежали быстрые, как джайраны, тени.

Попервости в степи Афонька опасался. И потому даже коней на ночь не велел треножить — их привязывали на длинном поводе близ себя. Несли в черед караул. Но и спал каждый вполглаза, и на каждый шорох — ветер ли прошумит, конь ли копытом стукнет — вскидывались: кто там? Караульщик чередной успокаивал — мол, ничо, и опять укладывались. Афонька, отыскавши глазами Воз, сразу же придремывал.

Притомившись за несколько дней пути, казаки сказали: плюнь, Афанасий, на страхи и опаски, чо, мол, на ночь караулы держать, все едино, коль наскочат на нас лихие люди, то не отбиться нам от них и не уйти: одни, как палки, посреди степи-то. Но Афонька, хоть в душе согласный с ними был, на это не пошел. На службе-де, а не так просто едем. Скажут, какие русские беспечные, чо за воины, коли порядка не блюдут.

Выезжали они со светом и ехали все вперед и вперед, оглядывая степи. Ехали, переговаривались. Все дивились на богатые земли. Не раз сходили с коней, рыхлили саблей землю, мяли в руках. Богатая была земля, жирная, веками не троганная. Пахать бы такую землю, засевать — сколь хлеба уродилось бы! Эка благодать! Но попробуй сунься — киргизы не дадут этой земли. А может, она еще чья, а киргизы здесь так, разбойничают против местных.

Степь вся была ровная. Но часто встречались холмы дивные. Так — холм как холм, не высок, а на нем — самое-то дивное — каменная баба стоит, идол, стало быть, и каменья-плиты вкруг холма понаставлены: не то капище[49] языческое, басурманское, не то могилы чьи. Объезжали такие холмы стороной, крестились и плевали через левое плечо трижды: черт его знает, чо это такое. Но раз Афонька насмелился. Слез с коня, велел казакам его подождать и взошел не без опаски на холм, к бабе каменной. На камне было вырублено лицо. Узкие глаза глядели поверх Афонькиной головы, выступали скулы углами, плоский нос, губы толстые. Сколь она стоит так-то, на степь глядючи, ровно страж каменный? Чего выглядывает? Афонька насмелился, потрогал шершавый, нагретый солнцем камень. Ничо — ни гром над ним не грянул, ни земля под ним не разверзлась. Но на всякий случай Афонька снял шапку, перекрестился на восход солнца, «чур меня», — прошептал и окрестил троекратно каменную бабу. Так-то будет лучше. Потом, путаясь в высокой, по колено, траве, спустился с холма. «Вот сено-то где, ах трава какая, не зря киргизы тут со своими табунами и отарами кочуют. Богатая земля, хотя и знойно, не в пример, как у нас, в Качинской землице».