Характерно, что во второй половине XIX в. Россия обратила свой взор на Центральную Азию, чтобы вознаградить себя за поражение в Крымской войне и продемонстрировать свою способность бросить серьезный вызов британскому владычеству в Индии. России нужна была не столько Индия как таковая; ею двигало жгучее желание ограничить мировую роль Великобритании и добиться от Лондона признания международной значимости России7. Трудно удержаться здесь от того, чтобы попытаться провести параллели с началом XXI в.
После Октябрьской революции большевики не только силой оружия объединили ненадолго распавшуюся империю, но и использовали приграничные территории в качестве передовых баз дальнейшего продвижения «идей Октября». Цели московской политики, первоначально упакованные в революционную риторику, вскоре приняли форму традиционных геополитических принципов. В изменившихся условиях советская Центральная Азия стала факелом для разжигания антиколониальных движений в Британской Индии и Афганистане; позднее она служила базой для насаждения промосковских режимов в соседних странах, а также витриной советских достижений для третьего мира, выступая в роли наглядного доказательства универсальной пригодности коммунистической доктрины.
С середины 1950-х гг. СССР начал политику рискованных геополитических маневров на Ближнем Востоке и превратился, наряду с Соединенными Штатами, в главного внешнего участника арабо-израильского конфликта. В надежде запрячь арабский национализм в свою глобальную стратегию Советский Союз вступил в открытое соперничество с Западом – сначала с Францией и Британией, а в конечном итоге с Соединенными Штатами – за контроль над главным нефтепроизводящим регионом мира. Противоборство двух сверхдержав на Ближнем Востоке знало периоды обострений и затишья, но событием, повлиявшим не только на политику, но саму судьбу Советского Союза, стало вторжение в Афганистан, а потом уход из него.
Афганская война (1979–1989) и исламистская революция в Иране 1979 г. сначала привели закосневший советский режим к пониманию важности «религиозного фактора», который он прежде игнорировал, и попыткам воздействовать на него. В предыдущие шестьдесят лет Центральная Азия была для СССР форпостом против западного колониализма и «неоимпериализма»; теперь неожиданно оказалось, что Советский Союз сам оказался уязвим для влияния, исходившего из исламских стран. Исламисты решили, что пришла пора вернуть территории, некогда уступленные российско-советской империи, и сделали ставку на реисламизацию как главный инструмент достижения этой цели.
Михаил Горбачев слишком поздно признал значимость исламского фактора. В 1986 г. он был еще настолько самоуверен, что заменил на посту первого секретаря компартии Казахстана местного ветерана Кунаева на малоизвестного русского аппаратчика Колбина, чем спровоцировал первые за многие десятилетия массовые беспорядки в Алма-Ате. Всего через пять лет, в последние месяцы существования союзного государства, Горбачев собирался предложить новому лидеру Казахстана, этническому казаху Нурсултану Назарбаеву, пост премьер-министра СССР, обновленного и реформированного на основе нового Союзного договора.
Обновленному СССР не суждено было состояться. Перспектива заключения Союзного договора спровоцировала путч ГКЧП, окончательно разваливший страну. Борис Ельцин и его либеральные советники в руководстве Российской Федерации сделали выбор в пользу «малой России», отпустив, таким образом, национальные окраины и предоставив им независимость практически безо всяких условий. Для ориентированных на Запад московских реформаторов Центральная Азия не имела особой ценности и воспринималась скорее как тормоз для задуманных реформ. Они видели смысл в том, чтобы договориться с Украиной и Белоруссией о роспуске Советского Союза и о создании Союза Независимых Государств (СНГ), с ударением на среднем слове, но им даже не пришло в голову пригласить в новое межгосударственное образование страны Центральной Азии. Республики этого региона, стремившиеся к большей автономии, но даже не помышлявшие о полной независимости, неожиданно обнаружили, что крышу общего государства как будто ветром сдуло. Несмотря на то что состав СНГ вскоре был расширен, и они стали его членами, центрально-азиаты почувствовали, что Россия их бросила.
На протяжении XX в. Россия пережила грандиозные изменения в демографии. Когда в 1880 г. она аннексировала Туркестан, его население составляло 3 млн человек8. В то время Россия и сама переживала демографический бум, который подталкивал сотни тысяч русских переселенцев перебираться в этот регион. Перепись 1959 г. обнаружила, что в Казахстане проживают только 2,9 млн казахов и 3,7 млн русских, а также украинцы и белорусы9. В 1970-х гг., однако, направление миграционных потоков изменилось и этнические русские начали возвращаться в РСФСР. После развала Советского Союза их отъезд превратился в массовый исход. С начала 1990-х гг. этот людской поток пополнили жители Центральной Азии, мечтавшие о работе в России. На фоне резкого падения рождаемости и роста смертности в РФ в целом численность мусульманского населения страны продолжала увеличиваться. Быстро росла и численность населения соседних мусульманских республик СНГ. Демографический навес выглядит еще внушительнее, если учесть, что сегодня один только Пакистан (или Иран вместе с Турцией) превосходит Россию по общей численности населения, а через несколько десятилетий население Узбекистана может составить половину населения РФ.
Можно сказать, что для России наступило «время Юга». Проблемы на этом направлении возникают как вовне, так и внутри страны. Приспосабливаясь к постимперской ситуации, Россия в то же время не может идти по пути создания православного, этнически русского государства. Она должна учитывать как рост своего собственного мусульманского меньшинства, так и реалии исламского возрождения. Главным актуальным источником угрозы безопасности страны на среднесрочную перспективу также является Юг: северокавказские террористы, боевики из Ферганской долины, афганские наркоторговцы и талибы, иранская ракетно-ядерная программа, а также внутренняя нестабильность уже ракетно-ядерного Пакистана.
В Центральной Азии России приходится иметь дело со слабыми и еще не прочными государствами, только недавно получившими независимость. То, что все пятеро выжили в произвольно установленных советской властью границах – несмотря на хаос, вызванный развалом СССР и последующей нестабильностью, – есть небольшое чудо. Эти государства, однако, одновременно являются буфером и мостом между Россией и бурлящим миром ислама. В начале XXI в. Россия уже вступила в длительный и болезненный период освобождения от обязательств имперского периода и установления с соседями связей и отношений, основанных на иных принципах.
В предлагаемой читателю главе мы проанализируем главные интересы России в регионе: политические, экономические, в сфере безопасности и те, которые можно определить как «гуманитарные» (обобщенное название, охватывающее условия жизни русских меньшинств в регионе и роль русской культуры и языка как инструментов «мягкой силы» и влияния). Одновременно мы рассмотрим широкие интересы, связывающие страны Центральной Азии с Россией. Наконец, мы обсудим общий подход России к региону и отдельные направления ее политики; целью этого анализа будет определение групп интересов, продвигающих ту или иную политику на основе того или иного видения ситуации, и, наконец, рассмотрение результирующего взаимодействия игроков.
Политика России в отношении Центральной Азии возникла только после развала СССР; ее основные вехи развития – отказ от имитации интеграции и переход к экономической экспансии в сочетании с «секьюритизацией» и попытками ликвидировать военное присутствие США в регионе. Фоном для этой политики служит базовое отношение политического класса России к Центральной Азии. Степень приоритетности Центральной Азии становится понятной в сравнении с вниманием, уделяемым другим регионам ближнего и дальнего зарубежья. Сходным образом рассматривается политика государств Центральной Азии в отношении России. В последнем разделе анализируются перспективы присутствия и влияния России в Центральной Азии. Сможет ли Россия превратиться в силовой центр, с которым будут считаться сохраняющие номинальную независимость государства Центральной Азии? Сможет ли она достичь осмысленной экономической интеграции с Казахстаном и, возможно, с другими странами? Сможет ли она взять на себя ответственность за безопасность этого уязвимого региона? Есть ли у русского языка и культуры долгосрочное будущее в Центральной Азии? Будут ли новые элиты, подобно своим предшественникам, получать образование и социальные навыки в России? Как Россия будет относиться к другим державам, проявляющим активность в этом регионе, в частности к Соединенным Штатам и Китаю? Обопрется ли она на Китай для сворачивания американского влияния? Преуспеет ли она в поддержании выгодного баланса между Вашингтоном и Пекином для достижения собственного преобладания в регионе? Не получится ли так, что Москва поддастся растущему влиянию КНР и допустит, чтобы Шанхайская организация сотрудничества (ШОС) стала сердцем новой Евразии от Бреста до Гонконга?Коротко говоря, главный тезис этой главы в том, что российская политика пребывает в процессе адаптации к постимперской реальности, и результаты этого процесса еще не ясны. Ташкент, Алма-Ата, Душанбе – это и была империя, это и был Советский Союз. России еще предстоит заново определить себя как современную нацию в терминах наступившего XXI в. И то, как Россия решит вопрос о Центральной Азии, будет важной составляющей ответа на этот важнейший вопрос.