В.М. Сырых также замечает: «…невозможно осуществить типологию общественных отношений, руководствуясь, например, методом правового регулирования, который не отражает специфики предмета либо распространяется законодателем на отношения, явно тяготеющие к другому методу.». В.Д. Перевалов обоснованно указывает на то, что «цель законодателя «притягивает» к себе из нормативного массива различные по своему назначению и функциональной специализации нормы.» [334] .
Можно соглашаться или не соглашаться с каждым (или со всеми) из приведенных выше (и иных подобных) утверждений. Но в любом случае важно то, что систематизация законодательства не должна производиться исключительно на основании юридико-технических показателей, в «отрыве» от социальной сущности регламентируемых писаными правовыми нормами поведенческих актов.
Итак, по своей видовой принадлежности кодексы могут быть как всеобщими (охватывающими весь нормативный правовой материал в рамках заданной правовой системы), так и отраслевыми (объединяющими правовые нормы предметного действия определенного вида) или специальными (структурирующими и объединяющими юридико-поведенческое нормирование какой-либо актуальной направленности, независимо от того, является таковая комплексной, т. е. ассоциирующейся, так или иначе, по общецелевому назначению, или подотраслевой, т. е. составляющей лишь часть некоей законодательной сферы).
Сейчас самой распространенной в России, казалось бы, является отраслевая кодификация. Вместе с тем существующая в отечественном правовом порядке современного периода законодательная практика свидетельствует о том, что кодексом называют не своды законов, а федеральные и (или) региональные статутные акты, просто-напросто носящие по отношению к иному действующему (равно как и к аналогичному ранее действовавшему) нормативному правовому материалу более «объединенный» характер. При акцентированном внимании выявляется, что основными особенностями таких актов являются их достаточно крупный (укрупненный, значительный) объем и, исходя из содержания выраженных в них положений, их предназначение выступать «ведущими» юридическими регуляторами в рамках какой-либо законодательной области.
Часто эти общегосударственные (или субъектно-федеративные) статуты отражают, хотя и содержательно переработанный, но с системных позиций вовсе и не надлежащим образом, нормативный юридический материал, т. е. не обладают законодательно (пусть даже лишь в отношении некой части) структурирующими свойствами (в собственном смысле слова). Фактически, кодексами сейчас у нас называют формы законов, содержащие преимущественное (иногда – только значительное, гораздо реже – исчерпывающее) число правовых норм, регламентирующих какую-либо область социального взаимодействия.
При демонстрации неполноты (недостаточной полноты) и несистематизированности (недостаточной систематизированности) отображения правовых норм (хотя бы на отраслевом уровне) в действующих кодексах, можно «посягнуть» даже на такой классический (с позиции «сводозаконных» примеров) федеральный акт, как «закон о преступлениях», т. е. Уголовный кодекс Российской Федерации.
Согласно его ч. 1. ст. 1, отечественное уголовное законодательство представлено лишь самим данным документом. Формулировка такого правового предписания является неточной, о чем, помимо иного, свидетельствует и наполнение ч. 2 той же ст. 1, содержащей указания на Основной закон государства и общепризнанные принципы и нормы международного права. Действительно, нормативные юридические положения, относящие к сфере предметного действия уголовного закона, отражаются и в иных актах, в том числе и вышестоящего юридического ранга. Так, ст. 18–20, 51–54, а фактически и всей гл. 2 имеющей прямое действие Конституции РФ устанавливают правоположения, носящие определяющий, базовый характер для всех направлений не только законодательства, но и режима правовой жизнедеятельности вообще (в том числе и «уголовного» толка). Представляется, что к охране личностных прав и свобод, собственности, социальных порядка и безопасности, окружающей среды, конституционного строя, обеспечению мира и безопасности человечества, а также к предупреждению преступлений предписания основного закона относимы и без каких-либо дополнительных, специальных формализованных указаний.
«Велико» в интересующей нас области и число постановлений Пленума Верховного Суда Российской Федерации, юридическое значение которых отрицать (даже при наличии желания) невозможно. Так, именно в одном из правоприменительных актов данной разновидности дефинициируется такое важное юридическое понятие, как преступное сообщество (преступная организация) [335] .
Иным очень ярким примером недостаточной, с кодификационных позиций, систематизации нормативного правового материала выступает так называемый Гражданский кодекс РФ, по сути, представляющий собою не что иное, как четыре самостоятельных по реквизитным признакам (номеру, дате принятия, источнику официального опубликования) федеральных закона. При этом «внутри» каждого из них, при изложении норм права, ссылки на различные необходимые систематизированные цивильно-статутные первичные компоненты приводятся путем использования словесной формулы: «согласно статье… настоящего Кодекса». Это, вроде бы, свидетельствует в пользу единства интересующих нас юридических документов. Но ведь даже при обосновании своих требований и возражений стороне спора (при наличии потребности) придется ссылаться не на один, а на несколько актов. Возникает вопрос и относительно определения способа изложения нормы права при использовании законодателем упомянутого нами лексического оборота. Не ясно, будет он бланкетным (ведь на самом деле отсылка производится к иному акту) или же отсылочным (что выводится из фразеологического оборота «настоящего кодекса»).
Следуя практической простоте, можно признать за анализируемыми актами свойство целостности (монистичности, единства). Но в точном смысле слова таковая все же отсутствует, ввиду ненадлежащей, с позиций признания актов одним кодифицированным статутом, формы «существования» соответствующих правовых норм.
Не следует забывать и о том, что помимо четырех законов с наименованием «кодекс» на цивилистические правовые отношения воздействуют и иные профильные статутные источники [336] . В связи с этим возникает вопрос об иерархическом соотношении юридической силы положений названного (ых) кодекса (ов) и иных федеральных законов цивильного толка. И сам Гражданский кодекс Российской Федерации (часть первая) (в п. 2 ст. 3), и многие исследователи [337] признают за, условно скажем, «кодифицированной четверкой» превалирующее положение. Хотя, кстати говоря, и здесь возникает вопрос: обладает свойством юридической доминанты только общегосударственный законодательный акт, представляющий первую часть (ведь приоритетно-юридическое действие зафиксировано именно здесь), или также и акты, содержащие вторую, третью и четвертую части рассматриваемого нами «кодекса». С сугубо формально-юридических позиций можно признать приоритетность положений именно первой части. При обращении же к системному толкованию соответствующих статутных форм – допустимо выведение примата всех четырех частей.
Вместе с тем представляется, что в нынешних условиях, с позиций «духа», а не «буквы» закона, превалирование юридического действия «кодекса» нельзя признать абсолютно бесспорным, что во многом обусловлено количественной чрезмерностью законодательных актов, содержащих нормы гражданского права. Онтология последних способствует восприятию «кодекса» (природа и сущность которого и без того вызывают вопросы) в качестве четырех текущих (обычных, простых) цивильных законов. Причем в отношении трех из них, в преломлении к динамике отечественной законодательной системы, следует констатировать достаточно давние сроки принятия.
Отмеченную нами проблематику можно пронаблюдать даже на примере правовых позиций Конституционного Суда РФ, отображающих данные о разрешении этим органом противоречий между общими и специальными юридическими нормами. Так, в мотивировочной части одного из своих определений [338] высший отечественный орган конституционной юстиции сослался не на положения «кодекса», а на общегосударственный закон «Об акционерных обществах» (назвав предписание данного акта об установлении определенного порядка доступа к информации – специальной нормой, имеющей примат перед изложенным в «кодексе» общим формально-определенным правилом поведения). Это может быть интерпретировано в качестве свидетельства трактовки совокупной юридической силы обоих актов, включающих в себя корреспондирующие нормы, в качестве равной.