Отметим, что несоответствие идеи (сущностного предназначения) и действительного содержания юридического предписания (особенно нормативного характера) способно породить (повлечь за собой) целый ряд негативных последствий. В том числе: нарушение личностных прав; различные коллизии нормотворческой и правоприменительной практики; избыточность юридической регламентации.
Интересно, что в правоведческой науке обозначенное несоответствие вызвало весьма замысловатое восприятие (на настоящий момент, правда, не получившее существенного распространения). Оно сводится к тому, что нормативные правовые акты, принятые с нарушением формы и (или) имеющие содержательные дефекты (в том числе противоречащие вышестоящим юридическим документам) предлагается обозначать как незаконные. При этом поясняется, что поскольку незаконные нормативные правовые акты, пусть даже лишь до момента утраты ими юридической силы, имеют профильное воздействие, то их надлежит «рассматривать как самостоятельный регулятор общественных отношений» [329] .
Как видится, нормативные правовые акты, имеющие дефекты формы и (или) содержания не могут трактоваться в качестве отдельной категории (подкатегории) юридических регламентаторов социального поведения, т. е. как особый, самостоятельный вид (или подвид – в данном случае не суть важно) формально-юридического правового источника.
Фактическое действие незаконных актов, по нашему убеждению, обусловлено лишь пороками механизма юридического воздействия, ибо никто не опровергал и не отменял «золотого» правила разрешения иерархических правовых коллизий, гласящего о приоритетности правового акта с большей юридической силой. Акты, противоречащие «духу права», действительно в какой-либо определенный темпоральный момент могут воздействовать на общественное взаимодействие. Вместе с тем их следует рассматривать не в качестве самостоятельных юридических регуляторов, а как порочные элементы законодательной системы. При этом, безусловно, нужно стремиться к повышению качественного уровня нормативного правового материала, ибо погрешности юридической техники способны «свести на нет» все самые разумные нормотворческие побуждения. Но нельзя забывать и о том, что даже идеальный, с позиций технического исполнения, но «оторванный» от «идеи» права текст нормативного правового акта будет оставаться не более чем совокупностью статей, не находящих адекватного социального воплощения.
Здесь, в частности, можно вспомнить слова А.П. Дудина о том, что «противоречия между нормами права (законами) и фактическими отношениями бывают двух видов: а) противоречия существования, когда нормы права и фактические отношения представляют собой лишь различные формы выражения одной и той же сущности…; б) противоречия сущности, когда устаревшие нормы права настолько отстают от ушедших вперед в своем развитии фактических отношений, что и те, и другие превращаются в самостоятельные сущности.» [330] .
Далее скажем, что вопросы систематизации нормативных правовых актов также являются традиционно актуальными для любых правовых систем, в которых указанный вид юридических источников права получил достаточное (хотя вовсе и не обязательно доминирующее) распространение.
Это обусловлено необходимостью: 1) поддержания позитивного правового материала в актуальном («работающем», «рабочем») состоянии; 2) выявления в таковом противоречивых положений и преодоления данного порока (имея в виду потенциальное стремление к недопущению оного); 3) приведения писаных правовых норм (содержащихся в законодательных и подзаконных нормативных правовых актах) в соответствие друг другу, их системного упорядочения; 4) обеспечения максимально возможного удобства в обращении с объективированными правовыми нормами (ознакомлении с ними, их прикладном «использовании»); 5) содержательного и формального совершенствования позитивной правовой ткани (в том числе посредством укрупнения юридических документов, направленного на недопущение или устранение их необоснованного количества).
Последнее особенно актуально в контексте характерной для современной российской законодательной системы чрезмерной множественности юридических правил поведения писаного толка, избыточного числа нормативных правовых актов. Впрочем, на «излишества» в статутной и вытекающей из нее юридико-документальной регуляции социального общения внимание обращается достаточно давно, и не только в отечественном правовом порядке.
Так, уже в прошлом веке указывалось: «…обилие законодательных и подзаконных актов достигло во Франции такой степени, что вряд ли кто осмелится ссылаться на старый принцип: всякое лицо предполагается знающим закон. Ныне верно обратное положение: никто не знает законов, и сами специалисты часто попадают впросак из-за нагромождаемой глыбы актов»; «…никто не в состоянии сказать, какой величины достигло общее число действующих в Германии законов, исполнительных постановлений…, общих распоряжений, приказов, указов, директив и иных «предписаний»… И ежедневно законодатели, министерства и ведомства создают новые правовые нормы…, компетентные законодательные органы государства неустанно творят новое право.» [331] .
Наиболее сложной, можно сказать, «высшей» формой систематизации законодательства (в широком значении данного термина) по обоснованным причинам принято считать кодификацию , подразумевающую под собой не только внешнюю (формальную), но и внутреннюю (содержательную, собственно юридико-регламентарную) переработку наличествующего правило-поведенческого материала. Результат осуществления названного вида систематизации по своей форме направлен на появление кодифицированного акта определенного вида (например, основ законодательства или кодекса).
Кодификация предполагает такое упорядочение нормативного правового материала, которое будет исключать наличие в нем повторений и противоречий, предусматривать восполнение ранее выявленных реальных юридических пробелов и преобразовывать (трансформировать) характер направленности соответствующих юридических данных.
Кстати, в самом начале нынешнего столетия С.В. Поленина отметила: «…определенные нарекания вызывает фактический отказ в последние годы от такой формы федеральных законов, как основы законодательства по тем или иным отраслям. На их место приходят кодексы РФ. Такого рода замена весьма спорна и в теоретическом, и в практическом плане, ведь переход от основ законодательства к кодексам означает изменение не только формы, но и содержания федерального закона, не в полной мере соответствующее принципу разграничения ведения между РФ и ее субъектами.» [332] .
Практика принятия различных кодексов действительно получила в настоящее время в России широкое распространение. Вместе с тем, как видится, представленные отечественными кодексами акты далеко не всегда являют собою своды законов всеобщей, отраслевой или специальной направленности (т. е. не являются кодексами в собственном смысле слова). Обратимся для демонстрации этого к некоторым теоретическим и практическим данным.
Термин «кодекс» подразумевает под собой свод законодательно определенных правил поведения, сформированных на основе коренной содержательной переработки ранее имевшегося нормативного правового материала. Кодекс (ы) должен (ны) и «внутренне предполагать», и отображать структурную упорядоченность и соответствующих правовых норм, и «собственно-статутных» элементов (статей, глав, разделов, частей).
По емкому указанию Д. А. Керимова, «кодификация является тем же самым законотворчеством. Но в отличие от текущего законодательства, создающего отдельные законодательные акты по тем или иным проблемам, кодификация упорядочивает значительную часть уже существующего и действующего законодательства, как правило, его изменяя, дополняя и преобразуя.» [333] . Таким образом, главной отличительной чертой кодекса является именно «высокая» и надлежащая степень систематизации представленных его статьями норм права.
Нельзя забывать при этом и об исходных аспектах законодательной систематики. Например, как верно указывал Ю.К. Толстой, «задача законодателя состоит в том, чтобы найти такой метод правового регулирования, который был бы наиболее адекватен объективной природе самих регулируемых отношений. Возможен, конечно, и ошибочный выбор законодателем метода правового регулирования. Но в подобных случаях объективная природа общественных отношений, в конечном счете, заставляет законодателя заменить данный метод другим.». По верному указанию С.Н. Братуся, «необходимо также иметь в виду, что в государственно организованном обществе подчинение индивидов… велениям государственной власти, выраженным в императивной форме, с одной стороны, и относительная автономия (дозволенность, вариантность поведения), допускаемая диспозитивными нормами, – с другой, определяются двумя основными способами, опосредующими отношения названных субъектов к государству и друг к другу. Речь идет о сочетании централизации и децентрализации в регулировании поведения.». В.Г. Беляев говорил: «…история развития… юридической науки дает немало материала для вывода о том, что сначала устанавливался тот или иной вид ответственности и только затем появлялись хотя бы формальные поводы говорить о рождении той или иной отрасли права.».