Гамлет человек сильный — все свидетельствует об его энергии и величии его души. Он велик и в своей слабости, потому что сильный духом человек и в своем падении выше слабого человека. И как можно его считать слабым и безвольным, когда он, не рассуждая, убивает Полония, приняв его за короля в сцене с матерью, или когда на приказе короля Клавдия о казни Гамлета по приезде его в Англию он, похитив приказ у Розенкранца и Гильденштерна, не задумываясь ни на минуту, подделывает надпись с приказом казнить подателей Розенкранца и Гильденштерна.

Сцена «поимки» короля Клавдия представляет собой явление громадной ценности. Необходимо было эту «поимку» глубоко продумать — ведь король этот был не разбойник на большой дороге, а утонченнейший, большого ума хитрец, с огромной силой характера — его на пустяках не поймаешь; надо было придумать какую-нибудь убедительную деталь. Необходимо было для этого знание психики и других, кроме Гамлета, персонажей. В этой сцене «Мышеловки» у меня для короля и королевы, смотрящих спектакль приезжих актеров, были поставлены на втором правом плане два трона, и над троном короля висел портрет Клавдия. Читая лекцию актерам, я прибавил в духе пьесы несколько фраз, заполненных современным содержанием, и читал не так, как указано у Шекспира. Гамлет читает по пьесе свою лекцию первому актеру, который в предыдущей сцене своим талантом и огромным темпераментом довел до слез самого Гамлета и там, значит, являлся самостоятельным новатором в своей области искусства. И вдруг тончайший и эстетически углубленно чувствующий умница Гамлет станет его поучать, как у Шекспира: «Не руби руками воздуха» и т. п., — поучать, по мнению самого же  Гамлета, крупного артиста. Я опять сделал по-своему. Я читал свою лекцию второму актеру, который в инсценировке «Мышеловки» должен играть племянника короля Гонзаго, Луциана, вливающего сонному Гонзаго яд в ухо. Я прибавил Луциану несколько стихов с намеками на убийство отца Гамлета, и этого актера, изображающего убийцу, я сажаю на стул спиною к публике и обучаю его читать мной вставленные в его роль стихи. Я гримирую его во время моей лекции; гримируя его, я всматриваюсь в портрет короля Клавдия, висящий над его троном. Палитру того времени с гримировальными принадлежностями держит и подает мне, когда нужно, первый актер, уже загримированный старым королем Гонзаго. По временам, продолжая гримировать Луциана под портрет Клавдия, я мимически, жестами спрашиваю первого актера: как ему нравится моя гримировка убийцы Гонзаго? Первый актер также мимически, при этом глядя на портрет над троном и на гримируемого мною Луциана, одобряет мое искусство. Наконец, когда загримированный готов, я его сажаю под портрет Клавдия на его трон, и мы с актерами все вместе радостно выражаем общее одобрение.

Все это придумано мною для короля, который должен попасть, как крыса, в эту мышеловку. Интермедия, представляемая на подмостках дворцового театра и изображающая убийство отца Гамлета, невольно привлекла внимание короля Клавдия, и на лице его пробегает нервно-судорожная тень. Мой Гамлет все время переглядывается с Горацио, которого он перед этим представлением просил следить за каждым движением короля; король сдерживается, долго не сдаваясь, но наконец, когда Гамлет со словами: «Он отравляет его в саду, когда он спал», — бросается к убийце Луциану и срывает с него плащ, которым он до этого момента скрывал свое загримированное под Клавдия лицо, и толпа придворных, увидавши «двойника», цепенеет и возгласами выражает свой ужас, — король, попавший в ловушку, безумным, задыхающимся, хриплым голосом кричит: «Огня, огня, спасите», — и быстро убегает, подавленный всем этим ужасом. А мой, торжествующий в своей победе, счастливый Гамлет громко хохочет над своей удавшейся хитростью, приведшей в трепет убийцу отца.

Когда я посвятил Суворина в свои замыслы, он со слезами обнял меня и расцеловал, сказав на прощание: «Вы  должны взять себя в руки и все это записать со всеми подробностями для ваших будущих последователей; и таким путем вы дадите своему блестящему творчеству новое направление. А теперь еще раз благодарю вас как чудесного лекаря души и тела моего. Да, собственно говоря, — прибавил он, — я чувствую себя настолько поправившимся, что прошу вас завтра часов в двенадцать поехать в мою театральную школу. Она открыта и названа школой имени А. С. Суворина уже года полтора, и я, представьте себе ни разу там не был. На кой черт, собственно говоря, школы, когда настоящие, самобытные таланты так редко появляются? Но все-таки прошу вас завтра со мной поехать и, если что-нибудь свое придумаете для ведения школы, — поделитесь со мной, и я все с большой благодарностью приму к сведению».

На другой же день мы с ним отправились в школу. Его приезд без всякого предупреждения, помню, произвел среди учителей и учащихся настоящую панику. Его почитали, но в то же время и боялись сильно, в особенности боялись его резких фраз, которые часто срывались с его уст. Осмотрев школу, мы отправились к нему обедать, и он дома у себя расспрашивал меня, что я намерен делать дальше. Я ответил, что меня позвали на очень выгодных условиях в продолжительную поездку со всем моим репертуаром, включая «Гамлета» Шекспира, «Лорензаччио» Альфреда Мюссе и «Бранда» Ибсена. «Я надеюсь заработать большие деньги, — говорил я, — так как поездка состоится по всей Сибири и Дальнему Востоку, а заработав деньги, я пойду уже по давно намеченному мною пути, в который я всей душой моей верю, — это создание, как я уже говорил, в имении вашем бесплатных под открытым небом спектаклей для крестьян. Этим я как бы принимаю на себя обязанность совершить мой светлый подвиг и подарить всего себя народу».

Это было мое последнее свидание с Алексеем Сергеевичем. Я вспоминаю его как человека и чуткого знатока искусства сцены и считаю себя многим обязанным ему за то, что он помог мне своим вниманием, искренним расположением и трогательным отношением к каждой, даже маленькой, исполняемой мною роли[153].

Поездка по Сибири. — Крупный заработок. — Скородумов и его спектакли для крестьян. — Открытие спектаклей в селе Голицыне. — Отношение крестьян. — Федор Слезкин. — В имении Черткова. — Свидание с Л. Н. Толстым. — Хлопоты о «Бранде». — Бегство. — Снова в скитаниях. — Второе свидание с Л. Н. Толстым.

В 1909/10 году, распростившись с Петербургом, я взял администратором поездки и передовым Орлова, брата Орлова, с которым в первый раз я ездил в Америку: решено было ехать по всей Сибири и на Дальний Восток. Поездка была продолжительная, а материальные дела блестящи. Первый раз в жизни у меня скопилось более 30 тысяч рублей. Сейчас же я решил приступить к бесплатным крестьянским спектаклям. Во Владивостоке в одном из номеров «Театра и искусства» я прочел статью о народных спектаклях, устраиваемых Скородумовым[154]. Я сейчас же послал в петербургскую редакцию Кугелю телеграмму, прося его сообщить мне во Владивосток адрес Скородумова. Он ответил, и я начал вести переписку со Скородумовым о предполагаемых мною, при участии моей труппы, бесплатных крестьянских спектаклях. Мы решили встретиться в Москве и там вели с ним переговоры. Для начала он рекомендовал мне руководимый им раньше небольшой театр в селе Голицыне, по Александровской железной дороге. Поехав туда, я сговорился с тамошними крестьянами о моих спектаклях. В труппе моей были Вронский, Ляров, Иванов-Двинский, его жена Грюнвельд и дочь Зоя Баранцевич. Для первого спектакля в Голицыне весной 1910 года мы наскоро поставили отрывок из «Ревизора» и водевиль «Невпопад». На афише наших актерских  фамилий не было, а в конце ее было напечатано: «Бесплатные билеты выдаются в школе Больших Вязем (деревня) учителем С. П. Соловьевым».

В первый праздничный день были поставлены два спектакля: утром и вечером. Утренник в двенадцать с половиной часов дня был специально для детей. Мы, помню, заказали в кондитерской Абрикосова вместо программ платочки, на которых были обозначены обе пьесы, «Ревизор» и «Невпопад», и в сделанные из этих платочков узелочки были положены пряники, орехи и конфеты от Абрикосова. При входе каждый из детей получал мешочек с гостинцами от специально поставленных для этого распорядителей из крестьян этой же деревни. Мест в театре было 250, и мешочков было заказано столько же. Крестьяне отнеслись к нашему спектаклю с трогательным вниманием и пришли маленькой депутацией с предложением брать с них за нашу игру деньги, говоря, что они все в состоянии платить и что эти наши бесплатные спектакли могут подорвать их собственные любительские постановки. На это я ответил, что денег я брать не буду, но предлагаю им поставить в фойе театрика какое-нибудь блюдо и вывесить при нем такое объявление: «Принимаются, по желанию, за игру приехавших артистов деньги, которые пойдут на расходы по следующим крестьянским бесплатным спектаклям».