В самом конце моих гастролей в Саратове В. Свенцицкий, писатель, проживавший в России нелегально, предложил мне прочесть свою пьесу «Пастор Реллинг». Пьеса мне понравилась, и я сейчас же приступил к разработке роли. Пастор, оригинальный тип садиста со святейшими глазами, показался мне во многих сценах очень интересным, и у меня в этой роли как-то сразу начали появляться новые для самого себя детали и интонации. Я взял пьесу, обещал Свенцицкому провести ее через цензуру и поехал через Москву в Петербург. Там работал над ней, остановившись в гостинице «Франция» в роскошном, так называемом «свадебном» номере из пяти комнат, который, хотя и с большой уступкой для меня, все-таки стоил мне двадцать пять рублей в сутки. Опять мы жили там втроем, как и в Саратове. Актерских гостей всегда полны палаты, шампанское лилось рекой. После кутежей я сейчас же принимался за работу над новой ролью, и скоро роль мне стала удаваться и все больше меня захватывать. Я составил небольшой коллектив, куда вошел также и Мгебров.

Передовым в Ревель, Ригу и Либаву я послал опять Орлова для снятия помещений под спектакли «Привидения» и «Пастор Реллинг».

Но постановка «Пастора Реллинга» не осуществилась: Киселевич, мой доверенный, не сумел провести в цензуре эту пьесу под названием «Пастор Реллинг». Мотив запрета — невозможность в таком эротическом виде выставлять духовное лицо. Разрешали пьесу только под названием «Арнольд Реллинг». Пастор вычеркивался и был просто учителем[167]. Вся моя работа над пастором и интерес к этой роли пропали. Острота задания исчезла. Но города уже сняты, анонсы выпущены, ехать необходимо, чтобы не подорвать доверия к следующим гастролям. Едем с двумя пьесами: «Привидения» и «Строитель Сольнес». Я все время перестраиваю оригинальную роль пастора, но в простом учителе Реллинге задуманное в пасторе мое перевоплощение было бы страшной утрировкой. Все-таки я решился сыграть учителя Реллинга в Либаве и по-ученически с ним провалился[168]. Из Либавы еду в Ригу, там играю в маленьком захудалом клубике «Привидения» и «Строитель Сольнес».

Из Риги поехали в Петербург и остановились в том же огромном номере гостиницы «Франция» на Большой Морской. Жизнь ведем самую безалаберную, деньги тают с каждым днем. А тут еще старые мои друзья воспламеняли своим присутствием нашу пьющую компанию. Это были Павел Самойлов, Илья Уралов и Владимир Александровский. Двух последних, записанных в моем, как называл я, «евангельи», я отдал Вере Федоровне Комиссаржевской и Казимиру Бравичу — для их нового театра в петербургском «Пассаже». И они, приехавшие в Петербург из глухой провинции, сразу своими талантами завоевали столичную публику. Уралов на другой же год был приглашен в Александринский театр на главные роли.

Встреча моя с ним в Петербурге была любопытна. В шесть часов утра послышался в мой номер странный стук. Я, сонный и почти совершенно голый, бросился к двери и спрашиваю: «Кто там?» Хриплый голос: «Это я, папаша, открой». Я открываю, и вваливается громадная фигурища в каком-то странном балахоне, хватает мою руку и целует ее со словами: «Здравствуй, дорогой папаша». Оказывается, это мой «крестник», как называл он себя, — Илья Матвеевич Уралов, только что вечером сыгравший роль Петра Великого в новой пьесе П. Гнедича, в Александринском театре[169]. Он пришел ко мне первому с благодарственным визитом и говорил: «Ты меня из мелитопольской грязи поднял и человека создал из меня». С этого дня этот даровитейший актер, конечно, вступил в нашу компанию и отдавал нам все свое свободное время.

Туда же попал и второй мой крестник, из Вологды, Александровский, который служил в этот сезон в театре на Офицерской улице, бывшем В. Ф. Комиссаржевской. С ним встретились мы так. Шел я по Невскому из парикмахерской. Был дождь, и я шел быстро, как вдруг неожиданно бросается передо мной на колени какая-то взволнованная фигура и говорит решительным голосом: «Не встану, пока не узнаешь». Было уже темно, и очень трудно было угадать, кто это. Но стоящий рядом с ним его товарищ, видя, что вокруг нас уже начинает собираться толпа, мне тихо говорит: «Павел, это Володя Александровский, пьяный». Это сказал Павел Самойлов, шедший вместе с ним в театр Комиссаржевской играть пьесу Леонида Андреева «Дни нашей жизни»: Самойлов — роль Готовцева,  а Александровский — пьяненького офицера. Это происходило на углу Большой Морской, около моей гостиницы «Франция». Конечно, я повел их к себе в номер, и, встретившись там со всей живущей со мною компанией, они захотели выпить за наше свидание и такую оригинальную встречу. Я, с Америки еще, в какой бы компании ни был, привык иметь перед собой на столе карманные черные часы. И на этот раз я все посматривал на них, чтобы не допустить Самойлова с Александровским опоздать на спектакль. Наконец, было уже больше семи, а спектакль начинался ровно в восемь. Я предупредил Павла Самойлова, и он, хотя и был очень «навеселе», сейчас же послушался меня и отправился гримироваться, так как он был занят в начале первого акта. Александровский не хотел с ним идти, мотивируя отказ свой тем, что роль его начинается лишь с третьего акта и он не опоздает, если еще побудет с нами полчаса. Он начал немилосердно вливать в себя различные напитки и тут же на диване задремал. Дали ему отдохнуть четверть часа и принялись будить. Ничто не помогало. Я вдруг вспомнил, как меня пьяно-сонного будили: мои друзья Вася Качалов и Юся Тихомиров в шильдкретовской поездке обливали меня холодной водою из сифонов и только этим заставляли просыпаться. Сейчас же мы спросили два громадных и холодных сифонища и с двух сторон, снявши с него пиджак, жилет, рубашку, жестоко стали обливать, но он не поддавался и спал, как мертвый. Пришлось протелефонировать в театр, что Александровский чувствует себя очень неважно и просит в роли офицера заменить его дублером. Так и проспал он на диване до позднего утра. Проснулся, опохмелился и ушел на репетицию.

Мы жили в этой гостинице еще довольно долго. Прочитав в журнале Кугеля «Театр и искусство», что в Москве начинаются спектакли «Братьев Карамазовых», разделенных на два вечера, я сейчас же послал телеграмму В. И. Немировичу-Данченко, прося записать на первый идущий спектакль «Братьев Карамазовых» на мое имя один билет[170]. Он ответил, что достал на четвертый спектакль место четвертого ряда, уступленное присяжным поверенным Маклаковым. Я поехал и просмотрел первый спектакль. В антракте зашел в уборную к В. И. Качалову, который изумительно играет Ивана Карамазова, одну из  твоих лучших ролей. Он пил какую-то минеральную воду. Я его спросил: «Что это ты пьешь?» Он сказал: «Это от почек, а у тебя, Павел, как с почками?» Я подумал и ответил: «У меня тоже почки есть, но они еще не распустились». Бывший здесь поэт Лоло рассмеялся и записал эту фразу в записную книжку.

На вторую часть «Братьев Карамазовых» я идти долго не решался, боясь, как бы меня не захватил спектакль и как бы я, увидав вторую часть, не разочаровался в своем Дмитрии Карамазове. В тот же вечер в гостиницу «Берлин» на Рождественке собрались К. В. Бравич, наш общий с ним друг Митя Грузинский, большой остряк и великолепный комик, Илья Матвеевич Уралов, игравший в «Карамазовых» слугу Григория, маленькую, почти эпизодическую роль, но создавший из нее «шедевр», по выражению всей московской прессы. Мы заказали ужин и за ним вспоминали пережитое в большой поездке с «Царем Федором Иоанновичем» и проговорили до самого утра. Виделся я с ними в этот вечер в последний раз, потому что все они теперь давно скончались.

Затем все пошло как в тумане. Помню, съездил я по приглашению Марии Гавриловны Савиной в Петербург сыграть для убежища престарелых артистов, основанного в честь ее имени[171]. Я сыграл в Мариинском театре из романа «Братья Карамазовы» «Исповедь горячего сердца», диалог Дмитрия и Алеши Карамазовых, который был переделан для меня из романа, и в Московском Художественном театре «Исповедь» эта никогда не шла.

Из Петербурга я поехал через Москву на похороны Л. Н. Толстого[172] и случайно сидел в купе международного вагона с литераторами Чуковским, Елпатьевским и другом Куприна Манычем. Много и долго мы разговаривали о разных вещах вперебивку, почти без всякого толка и смысла, но, к счастью, с нами в компании находился трезвый доктор Елпатьевский, который начал уговаривать меня не ехать в таком пьяном виде на похороны Льва Николаевича. Долго он не мог меня уговорить, и это удалось ему только тогда, когда стал заклинать меня дорогой для меня памятью Антона Павловича Чехова, у которого Елпатьевский часто меня встречал. Я Елпатьевскому до сих пор очень признателен за то, что он не допустил меня до скандальной поездки пьяного актера к праху Толстого.