Из Москвы я без труппы поехал один на гастроли в Курск, оттуда в Калугу, из Калуги — в Сумы, куда прибыло несколько актеров с Л. А. Королевой. Этой маленькой группе актеров я предложил отправиться со мной в путь «через станцию Ахтырку», где был назначен спектакль «Привидений». Приглашая новых актеров, я всем телеграфировал: «Приглашаю в Нью-Йорк проездом через Ахтырку». В Екатеринбурге труппа моя отдыхала, а я гастролировал с актерами труппы Ф. Ф. Кирикова. Для моего творчества это был период большого упадка. Я пил.
Однажды я играл царя Федора с любимейшей и уважаемой мною В. Н. Поповой в роли Ирины. После сыгранной пятой картины «Я царь или не царь», я проходил по общему коридору в свою уборную, наполненную смотревшими этот спектакль актерами. Среди бывших в коридоре стояла Вера Николаевна, как раз перед моей уборной, и когда я проходил мимо нее, она, качая со скорбной улыбкой головой, произнесла мне в упор: «Царь Павел Николаевич, мне стыдно за тебя, прости». Эта фраза, сказанная словами Ивана Петровича Шуйского из только что сыгранной картины, произвела на меня такое впечатление, что я, войдя в свою уборную, чуть не разрыдался — от правды, высказанной так смело мне в глаза. С тех пор я ее еще больше полюбил и стал ценить Веру Николаевну как человека.
Поездка по Сибири. — «Павел I» Мережковского. — В Варшаве. — Спектакль «Павел I» и Кракове. — Выезд из Либавы в Нью-Йорк. — Страшная буря. — Спектакли в Нью-Йорке. — Американская реклама. — Успех «Павла I».
Закончив в Екатеринбурге свои гастроли, я поехал в Челябинск. Сыграв там несколько спектаклей и соединившись с некоторыми актерами, служившими в Челябинске, мы собрались опять в поездку в Сибирь и на Дальний Восток. На этот раз дела были неважные, и на обратном пути мы поехали прямо в Воронеж, потом в Крым, в Мелитополь, Александровск.
Все время я читал и вынашивал «Павла I»[173]. Пьесу Мережковского я прочитал, еще будучи в Америке, и, к сожалению, не приобрел ее. Мы искали пьесу в каждом городе во всех имеющихся библиотеках и книжных магазинах. Отыскали в городе Константинограде, близ Полтавы.
Я ее прочел, увлекся, отменил вечером спектакль. Собрал всю труппу, прочел с большим подъемом, увлек всех, и там же был решен немедленный отъезд в Варшаву. В Белостоке встретился со своим приятелем, нотариусом Клобуковым, взял у него письмо к его другу, знаменитому польскому артисту, игравшему в Кракове «Павла I», Сольскому, и из Варшавы послал к нему письмо с горячей просьбой поставить для меня в Кракове в ближайший срок пьесу «Павел I», запрещенную в России. Он прислал сердечный телеграммой свое согласие. В это время я пошел хлопотать о заграничных паспортах к чиновнику особых поручений при генерал-губернаторе. Оказалось, чиновник знал меня хорошо и по Петербургу и по Варшаве, где я неоднократно гастролировал, и помог мне и теперь устроить мои гастроли в Большом театре. Сыграв там с большим материальным и художественным успехом «Привидения» и «Строителя Сольнеса», я послал телеграмму в Краков Сельскому и сейчас же отправился к нему с моим режиссером Вронским.
Приехали на рассвете, шел дождь. Вдруг в тумане я увидал какую-то закутанную в черный плащ фигурку, которая, оглядываясь по всем сторонам, как бы разыскивала кого-то. Оказалось, что это был сам чудесный Сольский: он пришел ночью встретить коллегу Орленева и был при этом очень трогателен и заботлив, повел нас в лучшую гостиницу, где уже был снят для нас уютный номер, посидел с нами недолго, чтобы дать возможность нам отдохнуть с дороги, говорил, что видел меня почти во всех моих ролях в Варшаве и рад для нас все устроить.
Вечером того же дня был поставлен спектакль, с Сольским в главной роли Павла. Затем был устроен нам товарищеский банкет. На другой день нам показали все достопримечательности Кракова и, снабдив нас макетами декораций и всевозможными рисунками костюмов, портретами исполнителей в гримах и костюмах и целой грудой рисунков мебели и всех бутафорских предметов, проводили нас всей труппой в Варшаву, где мне удалось после долгих поисков во многих книжных магазинах приобрести большую историческую литературу о Павле I.
Мы поехали через Шавли на Либаву и оттуда на русском пароходе «Бирма» отправились в Нью-Йорк. Нас было восемь человек. На море был небывалый шторм. Вместо девяти суток, полагающихся для переезда из Либавы в Нью-Йорк, мы промучились со сломанной и ежечасно починяемой машиной двадцать один день.
Все время была страшная качка. Актеры и актрисы, по внушению моему, сдерживались и крепились. Я действовал так: как увижу побледневшего актера или актрису, сейчас же приступаю к импровизированной считке ролей «Бранда», который должен был идти в Нью-Йорке первым спектаклем. Я настойчиво заставлял отвечать на мои реплики, и многих, в особенности женщин, удавалось загипнотизировать. Но в конце концов и это не помогало. Буря была страшная. Волны разбивали вдребезги привешенные спасательные лодки, заливали палубу, и каюты наполнились водой. В гостиной срывались камины, вырывались стенные диваны. Пароход был очень старый, но меня привлекли к нему разговоры о чудесной машине и, главное, о замечательно смелом и находчивом капитане. Я ходил, цепляясь за перила, за ручки дверей, бросаемый из стороны в сторону, и выкрикивал, желая поспорить с бурей, самые сильные фразы из «Бранда». Когда я пришел в общую большущую каюту, с выломанными диванами, то из-за спинок этих диванов, держась за их ножки и ручки, выглядывали искаженные лица моих собратий, кричавших мне придушенным голосом: «Предатель, вместо парохода в калошу нас засадил, убийца!» А я глядел на них, беззаботно посмеиваясь, и во все горло кричал: «Капитан, скоро ли завтрак?» В конце концов, когда все понемногу успокоились, капитан сказал моим товарищам: «Четвертый десяток лет разъезжаю по океанам и никогда никого, как этот ваш безумный смельчак, не встречал». Скоро машину починили, и все воскресли, но, конечно, от перенесенного были страшно утомлены, так что я и с «Брандом» к ним перестал приставать.
Наконец-то на двадцать первый день мы приехали. Встретил нас мой милый П. Фурман. Он нам всем уже приготовил недорогие комнаты с отоплением, электричеством и ваннами. Он был дружен с одним из нью-йоркских театральных предпринимателей, Максом Машковичем, и предложил нам немедленно сговориться с ним об условиях и начать «Брандом» в театре «Гарибальди». Это был темный, неуютный и сырой подвал. Когда меня поддразнивали американские поклонники, говоря: «А у вашей Аллы Назимовой вилла на взморье», — я им добродушно отвечал: «А я живу на изморе».
«Бранд» был разделен, как и в России, на два вечера. Объявления о том, что «один билет действителен на два спектакля», хотя и печатались жирным шрифтом и с указующими пальцами, не помогли. Мы прогорали. Другие пьесы все-таки делали сборы. Больше всего публика шла на «Лес» Островского, где я играл с большим успехом Аркашку, играли и «Привидения» Г. Ибсена. Американцы на эту пьесу приходили с экземплярами «Привидений» и с теплыми пледами, которыми закутывали свои ноги в сыром подвале «Гарибальди».
Помню случай с обмороком одной престарелой американки. В финальной сцене припадка моего Освальда эта американка начала разбираться в находящемся в ее руках английском экземпляре, вдруг взглянула на сцену и, увидав мое искаженное, подергиваемое припадочными конвульсиями лицо, упала в обморок, а на следующий спектакль «Привидений», после этой «живой рекламы», висел на кассе «Гарибальди» еще утром аншлаг: «Все билеты проданы».
Мне предлагали сделать большие деньги в большом театре, сыграв только что появившийся «Живой труп» Льва Толстого, но я это отклонил, объявив, что приехал сюда работать и ставить пьесу, запрещенную в России, «Павла I» Мережковского. Американские предприниматели резонно убеждали, что в Америку следует приезжать за долларами, а не заниматься творчеством. Но я всегда целиком отдавался работе, меня увлекшей, и отступать от нее не мог, если бы и хотел. Макс Машкович, несмотря на то, что понес на нас убытки, очень трогательно отнесся к нам, исхлопотал для постановки «Павла I» громадный театр «Гаррик». Все спектакли, включая «Привидения», «Бранда», «Преступление и наказание», «Лес», — были хорошо гарантированы. Но американцы и сами нажили на наших спектаклях благодаря оригинальной рекламе. Перед первым спектаклем «Павла I», когда я подходил после репетиции к своему дому, вдруг около меня раздался оглушительный треск. Кто-то бросил бомбу. Находившийся тут же импресарио успокоил меня и проводил до самой двери моей квартиры, сказав, что все исследует и придет рассказать. Назавтра все нью-йоркские газеты наперебой сообщали о том, как русские черносотенцы бросили бомбу в знаменитого русского актера Орленева за то, что он собирался сыграть царя-зверя Павла I. Вот эта-то «оригинальная» американская реклама и обогатила театр.