Наступил день спектакля. Молния, гром, проливной дождь, все небо в мрачных черных тучах. Ни одной капли надежды на прекращение этой, все сломавшей, грозной силы. Долго сидел я в одиночестве в своей комнате, долго не мог выйти из своего унылого оцепенения. Сквозь дощатые стены дома до меня долетали некоторые слова шептавшихся товарищей. Мне показалось, что кого-то уговаривают ехать в Москву и часто поминают имя Бахрушина. Я вышел к ним. Они пили привезенные на наш праздник напитки, я также с горя выпил и, как всегда, развеселился и тут же за разговором узнал, что лектор наш Ермилов уехал по просьбе друзей в Москву к Бахрушину сообщить о неудаче, помешавшей нашим киносъемкам.

Следующий наш крестьянский спектакль состоялся в ближайшее воскресенье, через четыре дня. Но уже снимались опять не по-настоящему, а только лишь вертели фальшиво ручку аппарата для стражников. Бахрушин сам со своими товарищами вызвался приехать на спектакль и просмотрел его весь до конца. Прощаясь после спектакля, он обещал мне написать о своих впечатлениях, но я письма его не дождался, потому что принужден был за совершенным неимением денег на прожитие заложить свой хутор и немедленно уехать опять на гастроли.

Очень жалко было продавать корову и маленьких пони, которые служили для рекламы спектаклей. Жаль было и  хуторочка, в котором я чувствовал себя счастливым в моем независимом одиночестве. Но я его заложил за полторы тысячи рублей у хорошего моего знакомого, который каждый наш крестьянский спектакль посещал со всем своим семейством и очень привык к этому красивому и уютному местечку. Закладную мы с ним совершили у нотариуса всего лишь на один год, при этом в условии я выговорил, что если в срок хутора я не выкуплю, то театр, мною выстроенный, и право постановки в нем спектаклей остаются за мной на веки вечные.

Администратором следующей моей поездки был опытный делец Павленко. Поездка началась в начале сентября. Объездили Урал, Сибирь и Закаспийский край[176]. Поездка на этот раз была уже слишком продолжительна, мы закончили ее в марте 1916 года в городе Ташкенте. В апреле я вернулся в Москву, и меня сейчас же пригласили в поездку по Волге. Я начал ее в мае и путешествовал полтора месяца, затем поехал один на гастроли к Кручинину в Царицын, оттуда в Астрахань, тоже один, затем опять к Кручинину. С его труппой играл я по разным городам до конца сентября.

Вернувшись в Москву, я узнал, что заложенный мой хуторок, за невзнос мной своевременно денег, для меня пропал, но театр по-прежнему принадлежит мне, и это меня очень успокоило. В те месяцы, когда я отдыхал от поездок, я жил в Одинцове, снимая две больших комнаты с громадной террасой, выходящей в тенистый сад, в котором был чистый пруд. Дачу я снимал у своего давнего приятеля Плотникова. Туда, в Одинцово, я перевез и все свое незначительное имущество; ценность представляли только книги да мой любимый попугай. Денег у меня за поездку накопилось порядочно; большую половину (тринадцать тысяч) я отложил на постройку нового летнего крестьянского театра в Одинцове для продолжения моего заветного дела.

В конце октября отправился опять в поездку с Бельским в Тюмень, Семипалатинск, Барнаул, Омск, Петропавловск и в Москву.

Спектакли в Москве. — Гастроли в Петрограде. — М. В. Дальский. — Лето 1918 г. — Приключение в участке. — Поездка в Алатырь. — В Астрахани. — Клубные спектакли. — Недоразумение с «Брандом».

1916 год и январь 1917 года я гастролировал в Витебске у Беляева и к Февральской революции вернулся в Москву. У меня был в Одинцове телефон, и мне каждый час звонили и из всех театров просили играть «Павла I», так как всему театральному миру была известна монополия на эту пьесу до 1922 года, полученная мною у автора ее Д. С. Мережковского. Я от этих предложений отказывался, потому что революция подняла дух мой и мне захотелось высказаться в другом: в итальянском Раскольникове — Лоренцо из трагедии Альфреда де Мюссе «Лорензаччио», и я тут же, в Одинцове, принялся за работу.

Работа шла быстро, и я под пулями летал по всей Москве и все искал театра, где бы сыграть немедленно Лоренцо-Лорензаччио. Меня все называли безумцем за то, что я отказываюсь от выгоды своей монополии на «Павла I» и опять стремлюсь к призрачным миражам. Но я все-таки устроился в театре Южного на Тверском бульваре (где теперь Камерный театр)[177]. Играл там и Лорензаччио и Раскольникова[178].

В феврале 1917 года я получил приглашение приехать к К. Н. Незлобину и К. А. Марджанову играть в их театре на Офицерской улице (бывшем Комиссаржевской) тридцать спектаклей, с гарантией за каждый спектакль по  400 рублей. Сборы, благодаря начавшимся событиям, были очень слабые. Спектакли начинались в шесть часов вечера, и даже абонированные места не посещались. Меня это очень волновало, и я пошел к директорам с заявлением перевести меня на самых для них выгодных условиях на проценты. Они это предложение с благодарностью приняли.

В Петрограде, во время моих гастролей в театре «Луна-парк», на одной из моих репетиций ко мне пришла жена М. В. Дальского с семилетней дочкой Аринушкой. Она от имени супруга просила навестить его, больного. Жил Мамонт Викторович против театра «Луна-парк» в большом особняке, принадлежавшем раньше симферопольскому губернатору.

Вход и лестница были покрыты чудесными толстыми бархатными персидскими и турецкими коврами, около колонн стояла великолепная огромная фигура бурого медведя, державшая в лапах большой поднос для писем и визитных карточек. Дальский встретил меня очень радушно и предложил вина и коньяку лучших марок и заграничные сигары. Он лежал около своего большого письменного стола в кресле, с вытянутой, забинтованной, простреленной ногой, окруженный кипой анархических газет; на столе рядом с ним лежала пьеса «Смерть Бетховена». Сам он со своей львиной красивой головою, с огромным необыкновенным лбом, с глазами блестящими, полными огня, всею своей фигурой и лицом давал впечатление поразительного сходства с Людвигом Бетховеном. Увидав пьесу, я обратился к нему с вопросом: не работает ли он над этой новой ролью и скоро ли он думает ее играть. Он мне на это ответил: «Зачем? ведь ты же играешь, зарабатываешь? ну значит, по моим убеждениям анархиста, все твое принадлежит мне. Ты видел на углу разрушенную тюрьму? это я с товарищами взорвал ее». Он пригласил меня обедать, сказав, что и Федька будет. «А какой Федька?» — спросил я. «Да Шаляпин, он у меня каждый день обедает. А ты, Павел, где живешь?» Я сказал: «Во “Франции”». — «Ну охота тебе в таком кабаке жить, переезжай немедленно ко мне, я тебе уже приготовил квартиру, прекрасно обставленную, в пять комнат, с телефоном и ванною». — «Не хочу, — ответил я, — ты взорвешь, тебя взорвут, а я-то за что полечу с тобою?» Встреча эта наша  с ним была последняя; через несколько месяцев он погиб, перерезанный трамваем в Москве у Никитских ворот[179].

Середину лета 1918 года я прожил в Одинцове безработным; гастролеров не брали. Очутившись без всякого заработка, написал своему большому приятелю Е. А. Беляеву письмо с просьбой взять меня в Замоскворецкий театр, которым он заведовал, представил ему мой обширный репертуар, но ставил условием, что играть согласен лишь под старой, настоящей своей фамилией — Орлов, а не Орленев. Письма моего, как оказалось после, он не получил, а в октябре 1918 года я был приглашен на гастроли в Козлов на два с половиной месяца и вернулся в Одинцово в начале января 1919 года.

В феврале 1919 года я поехал на гастроли к И. И. Рыкову в Козлов. Я близко с ним сошелся, живя вместе с ним в одной квартире, обедая и ужиная вдвоем. Мы много говорили с ним о моих крестьянских спектаклях, о которых он много слышал, и о новых моих замыслах играть бесплатно не только для крестьян, но и для всей публики: для рабочих, железнодорожных служащих и для всех желающих. Из Козлова мы выехали с ним в Москву и в бывшем его доме, принадлежавшем его отцу, на Щипке, в Строченовском переулке, немедленно устроились при содействии А. В. Луначарского. Рыков получил разрешение на устройство рабочего клуба, где 19 марта 1919 года и было начало моих первых серий бесплатных спектаклей. Таким образом, оплачивая наш маленький коллектив разовыми, на наш с Рыковым счет, мы создали, как нам тогда казалось, маленькое светлое дело. После этого первого спектакля мы устроили празднество и кутнули с радостным сердцем.