А я все ждал случая и при каждом стуке в мою дверь думал: «Наконец-то он»…
И вот однажды, придя ко мне, Мгебров рассказал: он был на большом собрании кинопайщиков у Б. С. Глаголина, известного артиста Малого театра. Тот затеял большое дело с громадными средствами. Среди пайщиков было много богатых людей и крупных артистов, как Савина, Варламов и В. Н. Давыдов. Все пайщики собрались; среди них сидел и приглашенный ими В. Г. Чертков. Черткова уговорили быть почетным председателем и дать им для киносъемки неизданное произведение Толстого «Царь Аггей», обещая сделать картину с участием корифеев-артистов. Так, главную роль Аггея должен был исполнить Федор Шаляпин, который уже будто бы дал на это свое согласие. Долго упрашивали Черткова, рассказывая ему о последних технических усовершенствованиях, которые должны были применяться в этом деле. Чертков или молчал или отнекивался, говоря, что в этом деле он не компетентен и, главное, не может уступить рукопись делу, которое ничем еще не выявило себя с общественной стороны. Чертков просил сказать ясно и просто, сделали ли они что-нибудь для крестьян. Последовало общее молчание. Тогда Мгебров подошел к Черткову и говорит ему: «А вот я играл с Орленевым бесплатные спектакли для крестьян в селе Голицыне…» — «А где Орленев?» Мгебров сказал ему, где я, и тут его оттерли.
Когда Мгебров мне рассказал это, я подвел его к письменному столу и показал ему лежащий там экземпляр «Аггея». Он весь загорелся и стал со свойственным ему пылом бегать огромными шагами по номеру.
«Аггея» можно было отдать кинематографической фирме, которая согласилась бы авансировать съемку «Бранда»… Художник Е. Бауэр, который был главным декоратором и режиссером массовых народных сцен в кинокартинах, по моей просьбе поговорил с Москвой по телефону и получил от владельца фирмы Ханжонкова все полномочия вести со мной переговоры. При подписании контракта мне давали авансом 15 тысяч за «Аггея». Я пригласил с собой в Норвегию несколько артистов и для главной женской роли Агнес — В. Н. Попову.
Мы начали готовиться к скорому отъезду в Христианию через Або и Стокгольм. И здесь не обошлось без больших недоразумений. Когда мне был уже выдан Ханжонковым аванс в 15 тысяч, кто-то принес Ханжонкову дешевое издание «Сказания о гордом Аггее» Всеволода Гаршина, и меня обвинили в передаче фирме вместо пьесы Толстого плагиата. Я предложил вызвать для объяснения Черткова, который немедленно приехал в контору, Чертков заявил, что всю ответственность берет на себя и расследует дело. На другой день, как мне потом рассказал Бауэр, Чертков приехал к Ханжонкову и рассказал, что, действительно, много лет тому назад молодой писатель Всеволод Гаршин приезжал к Льву Николаевичу, чтобы узнать мнение Толстого о своем небольшом произведении, но в посмертных бумагах Толстого нашлась только та рукопись, которая отдана им, Чертковым, в собственность Орленеву, переписанная собственной рукой Льва Николаевича. С Черткова взяли расписку в том, что рукопись написана почерком самого Толстого, и на этом успокоились.
Приехав в Христианию, я пошел к сыну Генрика Ибсена, Сигурду, директору театра «Националь». Он меня очень любезно принял и дал мне указание местностей, где лучше можно снять пьесу «Бранд». Едем всей нашей группой в Гудванген, снабженные всеми возможными рекомендациями, очень облегчившими наше задание. Угрюмость и упрямство норвежских крестьян были непередаваемы: ни за какие кроны они не хотели сниматься, а мы только и приехали для снятия этого народа. Режиссер Гансен, Рахманова и наш съемщик француз Боскен все были этим удручены, и съемка долго не удавалась.
Наш француз Боскен был большой любитель-фотограф. Расхаживая по ближайшим деревням, он заходил там в таверны и снимал для себя типичных посетителей. Он проявлял снимки на месте, и подходившие к нему норвежцы с интересом узнавали на готовых снимках своих знакомых. Боскен сделал несколько бесплатных снимков и роздал их снимавшимся, доставив им большое удовольствие. Придя в Гудванген, он сейчас же посвятил в свою удачу режиссеров Гансена и Рахманову. Тогда по всем ближайшим и дальним местечкам были разосланы напечатанные на норвежском языке рекламы с приглашением бесплатного фотографирования в Гудвангене. Флегматичные норвежцы стали стекаться большими группами к нам в Гудванген. Наши режиссеры умело использовали эту толпу для съемок в кинокартине «Бранд».
Съемка была почти вся закончена, все видовые картины были сняты, также и народ у храма. Было нанято много лодок, и норвежцы, по нашей просьбе, приезжали к храму, нарядные, для торжественного открытия, по пьесе, храма. Норвежские крестьяне, узнав, что мы — приезжие из России артисты, нас очень полюбили. Чтобы поднять настроение толпы, мы припасли массу виски, всевозможных вин, целыми бочками привезено было пенистое, холодное пиво. Толпа, угостившись, вела себя прекрасно и с удовольствием проделывала все то, что ей внушали сами загоревшиеся режиссеры и актеры. Это был, действительно, какой-то сказочный праздник. Но всему нанесло жестокий удар объявление войны 14 июля 1914 года. Сейчас же началась общая паника, отношение к нам, русским, резко изменилось, и нас, вместо друзей, за которых в последнее время считали, стали принимать за русских шпионов, посланных в Норвегию для снятия норвежских берегов перед объявлением Россией Норвегии войны. Гансен, по какому-то чутью, еще раньше со всеми негативами, захватив с собою жену и Боскена, уехал в Копенгаген, чтобы готовить там некоторые еще незаконченные съемки к нашему приезду. Норвежские власти хотели нас арестовать, но привезенные нами рекомендательные письма спасли нас и помогли уехать через Христианию в Россию.
В конце 1914 года я приехал в Москву без копейки денег и без картины, которая осталась у жены Гансена в Копенгагене, а сам Гансен и Боскен были уже взяты на объявленную Австрией войну. Я поселился в Большой Московской гостинице, спросив у дирекции кредит на месяц. Встретив Орлова, я предложил ему съездить к жене Гансена в Копенгаген и получить от нее по моему письму негативы и снятые уже позитивные пленки. Он согласился. Пошли мы с ним вместе к Ханжонкову. Я сговорился за 3 тысячи рублей уступить последнему мои права на половину доходности от картины «Аггей» и отправил Орлова в Копенгаген за картиной «Бранд». Скоро он мне ее благополучно доставил, почти всю целиком, за исключением интимной картины «Сочельник под Рождество». Касьянов устроил мне ателье у Тимана и Рейнгардта, где он служил режиссером — дублером Гардина. Вместо денег, я должен был снять для дирекции Тимана и Рейнгардта бесплатно кинокартину «Привидения» Г. Ибсена, — этим способом я расплачивался с ними за окончание «Бранда». Гардин приезжал ко мне в гостиницу от Тимана и Рейнгардта два раза уговаривать меня продать им мою фильму «Бранд» за 25 тысяч рублей. Я, верный своей идее играть бесплатно, отказался наотрез[175].
Решил терпеть нужду, но не сдаваться, и вскоре поехал в деревню — хутор Востряково, а Орлова послал по разным городам продавать мои гастроли, включая и «Бранда», соединенного с кино. В 1915 году Орлов устроил гастроли в Одессе, в Большом театре. Соединение кино и сцены не было подготовлено как следует и прошло неудачно. Но я никогда не доверяю первым своим шагам в каких бы то ни было начинаниях и всегда продолжаю упорно добиваться своего. После Одессы мы путешествовали с тем же «Брандом» около трех месяцев. Заработал хорошие деньги и, соскучившись по бесплатным для крестьян спектаклям, опять вернулся в свой Востряковский хуторок, чтобы опять немедленно начать их.
В это время в помещении Бахрушинского бесплатного театрального музея была собрана комиссия по устройству спектаклей для крестьян. Меня пригласили дать сообщение о моем театре. В ответ я обещал прислать к их заседанию снимок моих спектаклей под открытым небом в виде кинокартины. Сговорившись с режиссерами кино Дранковым и Касьяновым, я получил от них согласие приехать в Востряково с двумя аппаратами и с операторами, чтобы одновременно снять и то, что происходит на сцене, и как на это реагируют крестьяне. Опять через мальчишек, одетых индейцами, с плакатами в руках, на 15 августа 1915 года была объявлена пьеса Толстого «Царь Федор Иоаннович».