– У нас, – говорит, – на Винничине, за одним полем ещё поле начинается, а здесь – другие сутки еду – луга да леса…

– Не тушуйся, бабуся, – утешает парень рядом. – Они тут дармовой самогон гонят.

– Из чего?

– Из дерева. Наука дошла.

– Дуришь, поди, старую.

– Бабуся, рецепт конкретный: из куба леса двадцать пять литров выходит. Пятьдесят банок первача.

– Ой ли? Лес-то, видать, сырой.

– Наоборот. Наукой доказано: сухой – больше литража даёт.

– Сынок, будь ласков, поделись! Зять у меня, сам понимаешь…

– Слушай сюда: берёшь куб леса, распустишь на доски… На пилораме…

– Чего?

– Доски загонишь и купишь зятю водяру.

Бабка рот закрыть забыла, думает.

Так всю дорогу – байки, трепотня. Отмечаться в вагон-ресторан ходили. Правда, была у меня в чемодане бутылка коньяка, но не трогал. Перед отъездом Шевцов принёс.

– Передай, – говорит, – если потребуется.

– Там, парень, таким пустяком не обойдёшься.

А на Ване хоть кол теши, бормочет: коньяк-то армянский, попробуй достань… Ладно, думаю, чего спорить – знаю ведь, с кем связался…

Так и доставил коньячок в целости.

Чемодан у приятеля в прихожей поставил. Дома только дочка его была, школьница.

– Папа, – говорит, – скоро придёт. Вы посидите, дядя Вася, я к подружке сбегаю за уроками.

Делать нечего, жду кореша.

Квартира у него новая, кооператив, есть где разгуляться. Тюль на окнах. Мебель чешская. В буфете, за стеклом – рюмки разные блестят, ножки у них, как соломинки, в руки взять боязно. Я до такой посуды не больно охоч. Стакан надёжней, и размер другой. Может, только для форса…

Покрутился я по квартире, кухню проведал, ванную тоже. Тут мне мысля бзикнула: чего, думаю, впустую время терять, устрою банный день. С дороги не грех бы помылиться.

Но ванна зачем-то фанерой накрыта, без зазора. Поднял фанеру, смотрю, в самой ванне воды полно. Должно быть, запас держат для разной нужды. Нам не в новину – и в нашем городе эта катавасия: дают воду утром и вечером, а весь день из крана один воздух свищет. Видать, здесь та же система.

Кран проверил – напор нормальный, – скупаться можно.

Выпустил из ванны застойную воду – всю до последней капли. Под горячий душ пристроился. В дороге меня сквозняк пробрал, нос заложило. Решил, хворь кипятком гнать. Попарился, как рак варёный.

Потом, понятно, затычку на место, и опять полную ванну набурил, про запас. Фанерой накрыл, как было.

Наконец хозяин явился. Рад, с порога на весь дом шумит:

– Васята-а-а! Вот это гость, едят тебя блохи!..

Обнялись, похлопали друг дружку, за жизнь спрашиваю.

– Жизнь стала лучше, но – короче, шея – длиннее, но тоньше!

Смеётся: у самого загривок, что у борова.

Не успел разговор настроиться, как следует, а он торопит:

– Пока моей благоверной нет, давай сообразим по чарке.

Подумал: без хозяйки пировать – плохая примета, не любят бабы эту самодеятельность. Но ему виднее. С другой стороны, спрашивается, чего тянуть: как-никак, друг приехал, не ханыга. Не каждый день встречаемся, да и про Шевцова вспомним заодно.

Увидел кореш мой коньяк, смехом зашёлся.

– Ух ты! Целую поллитру приволок? – хрипит, по ляжкам себя колотит.

Невдомёк, что за причуда его веселит, но виду не подаю, тоже дуриком лыблюсь.

Кончил он щеками трясти, отдышался.

– Не в обиду, Вася, но мне твой бутылёк, как мерину – кобыла. Капля в море. Понял – нет? Пошли, ты свой человек… пошли.

И тащит меня в ванную.

– Что это, как думаешь?

– Ванна, – отвечаю, – чтоб мыться.

Снял он фанеру.

– Верно, Василий, мыслишь. Правильной дорогой, товарищ! А это что, по-твоему?

– Известно, – говорю, – вода.

– Вот здесь ты, мальчик, промахнулся. Не вода это, а водка! Чистый градус. Полная ванна водочки, а! Слышал, небось, говорят, реформа…

А я ничего не слышу. Видимость есть, как он рот разевает, а слов нет. Может, он про реформу, про новые цены, а я стою, тюха-матюха, ноль интереса, всё мимо. Только дышу.

Вернулись в комнату, он доволен, глаза сияют:

– Это, – говорит, – «Московская» – с винтом. Пробка там особая – винтовая. Запах минимальный. Классная вещь! Не то что «бескозырка»: та шибанет – уже косой. Конечно, и с винтом – это ещё далеко до «Черноголовки». Но её не достать. Как ни старался. «Черноголовка» в самые верха идёт. Говорят, даже в Кремле не всем перепадает. Ну что, удивил тебя?

Я головой киваю, а у самого вертится: погоди, ещё удивишься…

А ему хоть бы хны! От радости сознание не работает, одна забота – салат организовать. Шурует в холодильнике, а там ничего подходящего нет.

Мне-то что? У меня сердце вовсю колошматит, вопросы загадывает. Дружок, подлец, знать не знает, пожрать готовится, может, рядом человек гибнет – это его не печёт.

Но от его закусочных хлопот у меня догадка вспыхнула. Говорю: ты покуда хлебец настругаешь, я мигом в продмаг, за консервами, до трёх считай – я здесь.

Убедил.

Добро, чемодан в прихожей стоял, ухватил его и – ходу!

По каким улицам меня мотало – не помню. В пивной принял пару банок без передыху – очухался.

Долго искал гостиницу, плутал по причине слабого соображения. Перед глазами всё время картина такая: зачерпывает он стопку из ванны, корочку понюхает, выдохнет накоротке и в горло опрокинет. Ждёт, когда водка до нутра доберётся. Ждёт…

Я только подумаю, как он вторую стопку проверяет, за него страшно становится.

И чего, спрашивается, дурья башка, в бутылках не хранил? В ванне уместились бы плашмя. Видать, по жадности: спешил бутылки сдать, – вдруг подешевеют…

Столько добра… до последней капли… Да это ни простить, ни забыть!..

А кто виноват? Кто удружил? – Ванюха Шевцов. Это его неудача на меня перескочила. Он, орясина болотная, бутылкой отделался, дрыхнет мирно, а я как чокнутый ночью по городу бегаю, гостиницу ищу.

Одно хорошо: коньяк на столе оставил. Дружок хоть малость, да утешится. Шевцов говорил: коньяк-то армянский…