Сколько лет прошло, а помню – будто вчера.

Были мы все салажата, кругом зелёные, особенно кто из деревни. Гонор, конечно, имелся, мол, не хуже прочих, но сноровки ни на грош – ни на турнике, ни в драке, ни в самоволку сбегать. А по второму году, глядишь, не узнать – обкатала служба, один другого ловчее. Культуры городской набрались, девкам письма шлём, в парке на танцах отираемся. Только Ваня Шевцов до самого дембеля остался полоротым.

Офицерам выпала морока с ним: ничему научить не могли. Карабин на плече как лопату держал. На стрельбище, понятно, ни одного попадания, все в землю. И – слава Богу! У такого всегда – мишень далеко, а сосед – близко.

Когда из автомата стреляли, у Шевцова, конечно, заклинило. Повернул он дуло к лейтенанту, на курок давит и спрашивает:

– Чё это оно?

Лейтенант – с ходу белый, ладошку выпятил, шепчет нежно:

– Забери… забери к черту…

Шевцов в нашу сторону направил, курок дёргает. Мы разом на траве распластались, носы в грунт ввинчиваем, кто-то про мать пищит. Добро, лейтенант очухался, заорал:

– Ложись, Шевцов!.. Ложись, холера!..

Ваня ноги по земле раскидал. А мы головы подняли, когда он без автомата остался.

Ростом он с добрую жердину, но в строю был замыкающим, рядом с недомерками, поскольку ходить как положено не умел. Не получалась у него эта наука.

По территории разгуливал вразвалочку, не спеша. А в строю вышагивал как заводной: какой ногой ступает – той рукой машет, будто рука к ноге пришита. И ложка из голенища торчит. Когда он на плацу, считай, маршировки нет, – вся рота корчится со смеху.

Послали его уборную чистить. Думали, такая работа большого опыта не требует. Но Шевцов доказал, что и начальство ошибается.

В сортире под ним доска хрястнула. Он глазом моргнуть не успел – очутился на три метра ниже поверхности. Ещё счастье, что сооружение новое, только до пояса утоп. Осмотрелся по сторонам – ни души. Ни поговорить, ни посоветоваться. Стоит Ваня в нехорошем положении, голову задрал и тихо думает, как выбраться, пока живой.

На тот момент старшина заявился – просто зашёл, без посторонних мыслей, по личной потребности. И встал старшина, между прочим, не над Ваниной макушкой, а у соседнего очка. Всё равно Шевцову это соседство не понравилось. Он так и сказал об этом в полный голос. Может, грубым тоном сказал или обратился не по форме – тем более что звания снизу не разберёшь.

Только старшина сразу перестал брызгать. Пошёл по кабинам искать, кто там выражается. А на весь длинный объект – никого. Тишина как на кладбище. Страшновато, даже мухи подозрительно умолкли. Вернулся старшина к своей прежней нужде, только настроился, а рядом голос опять:

– Здесь я, здесь!

Старшина с опаской заглянул в провал, а там, внизу, из темноты на него лицо человечье смотрит, зубами улыбается.

Старшину в госпиталь отправили. Нервное что-то. Говорили, что вообще отливать перестал. Замыкание, видимо. А Шевцова вытянули, целого, правда, без кирз, но в портянках. Портянки он хорошо заматывал.

Два дня харчи в котелке получал, двойную порцию давали, лишь бы в столовке не появлялся.

Начальство решило: ответственную работу ему доверять нельзя. Армия урон терпит по комсоставу.

Определили дневальным, на постоянно, меньше вреда будет. Нас целый день муштровали, ног не чуем, а Ваня у дверей на табурете дремал.

Иногда как спросонья оживал, потянется с хрустом:

– Эх… у нас сейчас на Десне…

И опять кемарит, табуретку греет.

Ночью дежурный офицер заглянет, Шевцов на всю храпящую казарму орёт: «Взвод, встать!» – и докладывает, мол, всё в порядке.

Мы его не били, знали, что не со зла.

Но главный цирк возникал на политзанятиях. Не любил он эти часы. Сам признавался:

– Мне легче в нужнике стоять, чем в красном уголке.

В красном уголке тогдашнее правительство в полном составе висело на стене. Старлей указкой водил по всем портретам, интересовался:

– Кто это? А это кто?

Шевцов одного Ворошилова в лицо знал. И ещё – что маршал он.

– А должность какую имеет?

– Маршал, – отвечает.

– Пойми, Шевцов: по должности товарищ Ворошилов – Председатель Верховного Совета. Понял?

– Чего ж тут не понять.

– Кто же товарищ Ворошилов по должности?

– Маршал.

Старлей на Шевцова смотреть не может.

– Слушай сюда, Шевцов. Маршал – это воинское звание. Председатель Совета – это должность. Вот ты, Шевцов, по званию рядовой, а по должности – телефонист, ясно? То же самое и с маршалом Ворошилов. Так кто же маршал Ворошилов по должности? Думай!

Шевцов подумал и говорит:

– Телефонист.

Так что Ваню Шевцова я дотошно изучил. Его за машиной послать, он или Горький не найдёт, или машину потеряет.

Вот заместо его и поехал. Начальство упросило. Сам завгар в курсе, что мне на заводе все ходы – выходы знакомы. И дружок в городе имеется, по снабжению служит, давно не видались.

Правда, долго уговаривать не пришлось, – люблю в поезде кататься. Любая машина: легковушка, грузовая – для меня работа, а в поезде – отдых.

Это у меня с малолетства: к поезду прикипел. Бывало, пацаном, пасёшь корову изо дня в день вдоль железки, скучища дремотная. Солнце висит, не шелохнётся. В траве конники стрекочут без умолку. Одно развлечение – поезда. Ещё паровоз вдалеке, а увидит нас и гудит, как своим знакомым, будто здоровается. Потом – враз: грохот, ветер в лицо, земля под ногами ходуном, – страх берёт, и стоишь оглашенный. А оборвался гул, хочется бежать за последним вагоном, и бежишь вслед, кричишь что-то от неизвестной радости, пока в конце рельсов вагон из глаз не пропадет.

С той поры и стал поезд наособицу. Может, от этих чувств я и за баранку сел, кто знает…

За окном вагона кружит обычная география: леса, клочок житного поля, домики под серой дранкой, колодезный журавль – всегдашние виды, а мне они любы.

От безделья иной раз задумаешься: вроде по ту сторону вагона другая жизнь – неторопкая, ладная, не наша, дёрганая. Думаешь: тут, наверно, иначе встречают друг дружку, сосед не только для пузырька – для согрева душевного. Может, здесь и есть тот пятачок земли, где не калымят, не тащат с оглядкой, где за работу живут без нужды…

Вон, на придорожной полосе мужик в тельняшке косит рослую траву. Шаг за шагом, мерно, в охотку – загляденье. Помню, пацаном брали меня на косьбу. У деда коса под травой шипела. Больше всего хотел тогда косить и сапоги тачать. В ту пору всё село, считай, босоногое было.

Конечно, кто с малолетства только асфальт нюхал, ему потеха: махай, дядя, старайся, стряхивай пот. Другие, мол, в космос пуляют, а ты, чурка, косой бжикаешь…

Кому – смехи, а мне на того мужика смотреть отрадно. Должно быть, в этих краях родники целебные или почва влияет, и не родятся здесь олухи да злыдни. Жаль, нет остановки – проверить.

Мы по шпалам, – вперёд да вперёд…

И самолётом летать – не то. Все втихомолку ждут: прилетим или навернёмся. Вниз глянешь – жуть, себя жалко. С такой верхотуры ахнуть – фотокарточку не соберут.

А в поезде живёшь на полную катушку: и постель тебе, и радио, и пивко разносят, и в подкидного сыграешь.

Климат особый в вагоне есть, каждый сочувствия ищет. Смотришь – бабёнка у окна скучает. Будто невзначай вопрос пустяшный бросишь, тары-бары-растабары – и у тебя её адресок.

Уж не говорю, что все новости без газет узнаёшь. Порой последнее враньё – глядишь – и правдой обернётся. Дым в карман не спрятать…

В тот раз только и разговоров, что скоро деньги менять будут. Народ, понятно, бросается всякого товару накупать, самого завалящего, без надобности в хозяйстве, лишь бы бумажки зазря не пропали. В той реформе, при Никите, деньги трудно считать было. Обменяли – считать нечего. Так что научены.

Слышу, про урожай заговорили, – тоже весёлая статья. Бабка у окна всё журится: чего они, бедолаги, здешние, едят?