квадратным деревянным кузовом и такой же ящикоподобной

кабиной. Все машины той поры вид имели угрюмый. Ездили с

противным трансмиссионным подвыванием и очень неохотно.

Обыкновенно водитель стоял раскорякой перед радиатором

своего упрямца и остервенело ворочал заводную рукоять. Потом внезапно заскакивал в кабину и чего-то там смыкал, понукая

крепкими словами бензинового коня.

Денежный достаток мало-помалу начал сказываться на положении отца в обществе. Каким-то замысловатым образом он

сделался сотрудником комбината «Краснолучуголь». Работал в

отделе техснаба и был ключевой фигурой, с семиклассным своим образованием.

Папе предоставили казённую квартиру рядом с комбина-том, по улице Водопроводной, ведь до этого мы жили в част-ном секторе, на съёмном жилье, практически возле базара. Это

был двухэтажный, в два подъезда, гладко отштукатуренный дом.

Нас поселили на первом этаже. Дом стоял на возвышенности, с которой хорошо просматривался весь Красный Луч. Внизу, 270

под нами, располагалась действующая шахта. Мне доставляло

несказанное удовольствие наблюдать по вечерам ползущие по

откосу террикона гружёные вагонетки, помеченные электриче-скими огнями. Возникало ощущение пульса трудовой страны, ибо я уже понимал, что эти медленно двигающиеся вагонетки

всего лишь малая часть сложной работы, которую делают муже-ственные люди глубоко под землей. И больше всего на свете хотелось стать большим, чтобы явиться к маме в шахтёрской робе

и обязательно с таким же чёрным лицом и руками, как у настоящих забойщиков, и со светящейся лампой на лбу.

Если папа не был в командировке, обязательно приходил на

обед домой. Любил горячий борщ, с добрым куском говядины

и непременно свежайшей мозговой костью. Всегда выкраивал

пару минут для текущих домашних забот. Успевал починить табуретку или оранжевый абажур, если на вечер намечалась семейная игра в лото.

За большой овальный стол садились все вместе, взрослые и

дети. Играли азартно, невзирая на лица. Любимые карты, личные накрывашки, жаргон «кричащего» – у каждого свои, особен-ные. Когда цифра семь, то обязательно «армянский нос», если

одиннадцать – «барабанные палочки», двадцать два – «уточки», девяносто – «дед», потому что восемьдесят – это «баба», и так

почти по любому поводу. С каким восторгом, полным торжества

и надежды, объявлялось партнерам: «квартира». Это означало, что на одной карточной строке выстроился неполный ряд и

судьбу кона могло решить заветное число. Поэтому доставать из

мешочка следовало очень осторожно, тщательно перемешивая

и только по одному бочонку. Господи, до чего же было всё это

уютно и мило, как, наверное, повторяется только в раю.

Незабываемо приятные хлопоты наполняли дом в предново-годние дни. На самом деле, всё начиналось с глубокой осени, когда папа вырезал из плотного листа фанеры большую по раз-мерам звезду, настоящую копию ордена Победы. Приходя домой

на обед, он успевал выпиливать несколько двухкопеечных по диаметру дырочек, в которые позже будут вставляться электриче-271

ские лампочки. Их много, по всему периметру звезды. Внутри

надпись, также из пропиленных дырочек: 1952. Папа покрасит

лампочки специальным лаком в нарядные цвета, перепаяет их.

Соберёт из разноцветных огней гирлянды для освещения ново-годней ёлки. И по вечерам, задолго до праздника, будет включать в розетку всю эту замысловатую иллюминацию, заново пе-репаивать, перекрашивать, подбирать оптимальные сочетания.

Ближе к первому января настанет и наш черёд. Мама достанет из шкафа цветную бумагу, канцелярский клей, и мы примемся мастерить ёлочные украшения. Любаша знает толк в зверуш-ках, моя задача изготовить длинные, на весь обхват широкой

ёлки, красивые цепи, а меньшая сестрёнка нарежет и соберёт

гирлянды из маленьких разноцветных флажков. Знаем заранее, что в Деда Мороза для поздравления облачится дядя Павел, – он

самый весёлый и добрый, а ещё он мой крёстный. Догадыва-емся о содержании подарков, доставленных будто из заснежен-ного соснового леса. Но ничего не делается понарошку, все от

мала до велика настроены серьёзно, без лукавства. Удивительно, что послевоенный народ наш был открыт для вкушения любых, даже самых наивных, самых мизерных радостей.

И вот наступил, в звезду оправленный папиными добрыми

руками, пятьдесят второй год. Год выжидательный, полный

тревог. Страна нутром чуяла закатные дни великого кормчего.

По-звериному чуял и вождь настигающее в затылок дыхание

старухи с косой, стремительно дряхлел, понимал всю беспомощ-ность медицины и за это мстил врачам – жестоко, беспощадно.

На дальних подступах он сделался уже не опасен, за отсутствием широкого энтузиазма, но кремлёвская, да и обкомовская, верховная сволочь переживала тревожные, беспробудно душенена-вистные дни.

Непредсказуемо мрачным появлялся в этот год Сталин, никто

не мог знать, что творится в его угасающей топке дьявольских

интриг и затей. Как распознать, чья физиономия вдруг подвер-нётся некстати и вызовет нечаянный гнев, с неминуемо разре-шёнными последствиями. Соратники, под всякими предлогами, 272

избегали встреч, сторонились хереющего на глазах гения. Всё

чаще сказывались больными, искали повода для неотложных ко-мандировок, с головой накрывались видимостью не терпящих

отлагательств государственных дел, и всё труднее становилось

заманить кого-либо хоть на ближнюю, хоть на загородную дачу.

Он видел всё, запоминал каждое предательство, каждую подлость, в надежде подобраться с силёнками и в который раз продемонстрировать мерзавцам, кто в доме хозяин.

Но самое тревожное – никто не боролся за власть. От вождя

шарахались как от зачумлённого. Все понимали, что человек, принявший власть непосредственно из окровавленных рук товарища Сталина, обречён. Уже становилось понятным, что страна обязательно спросит, потребует ответа от верных и не очень

завзятых ленинцев. Вопрос заключался лишь в том, спросит

действительно или сделает вид, в мягком режиме прокатится на

тормозах. С другой стороны, вся околосталинская псарня изго-товилась к предстоящему смертельному гону. Потому что сначала сухой щелчок арапника, за ним долгожданное «Ату его!» –

и тогда уж пощады не жди, тут тебе ни понятых, ни свидетелей.

В пятьдесят втором меня, в неполных шесть лет, отправили в

школу. К тому времени я свободно читал, писал, арифметничал, и дожидаться исполнения необходимых семи лет не имело ви-димого смысла. Специально моим ранним развитием, конечно, никто не занимался. Разве только бабушка Ксения, постоянно

читавшая по вечерам для детей хорошие книжки. Но училась

старшая сестра Любаша, и я, между делом, подучивался вместе

с ней, заглядывая в букварь через плечо. Школьная учительница жила по соседству и, что называется, не чаяла во мне души.

Под влиянием её активных уговоров родители согласились от-вести меня в первый класс. Однако возраст был мал, школа ота-пливалась печью из рук вон плохо, и я в зиму крепко захворал, застудил уши. Папа прекратил эксперимент с вундеркиндом до

следующего года.

273

1953 ГОД

Право же, одному небу известно, как оно было на самом

деле. То ли пятьдесят третий пришёл, чтобы окочурился Сталин. То ли вождь дал дуба, чтобы грянул пятьдесят третий. Но

он наступил, мартом припечатал страну к роковому пределу.

Голос Левитана в чёрных репродукторных тарелках предвещал

конец света. Ощущение всеобщего горя грозило разрастись до

масштабов вселенской катастрофы.

Папа явился на обед очень сосредоточенным, снял со стены

картонный портрет генералиссимуса и стал наводить под линейку цветными карандашами красно-чёрную рамочку. Несколько

раз подправлял печальный антураж, никак не находил ни себе, ни портрету подходящего места, всё метался с ним по квартире, примеряясь к наиболее значительным ракурсам. У меня было

такое впечатление, что он горевал неподдельно. Как, почему, после всех своих мытарств и лишений? До сих пор не возьму в

толк.

Но пришла бабушка Ульяна и спокойно сказала: «Кончилась, сволочь». С мамой чуть было не приключился удар. Бабушка

ненавидела Советскую власть, со всеми её вождями, большими

и малыми, такой душераздирающей злобой, что для внешнего

проявления уже не оставалось никаких человеческих сил. Ненавидела молча, непоколебимо, насмерть, как статуя Свободы.

Можно только догадываться, сколько горя, какую боль и оби-ду пронесла через жизнь моя незабвенная бабушка, если даже

смерть главаря не принесла облегчения. Обида проистекала не

только от ужаса страданий и невосполнимости потерь, но, прежде всего, от вопиющей несправедливости, от абсолютной несо-размерности невообразимо диких обвинений и наказаний.

Дело было ранней весной. Возле комбината кучковались се-рыми призраками потерявшиеся соотечественники. По всему

274

видно было, что произошло нечто непоправимое и вот-вот от-верзнутся хляби небесные. Никто не знал, как следует вести себя

перед концом света, что можно и нужно делать с этим несчасть-ем, ведь и не делать ничего казалось смерти подобно. Многие

боялись идти домой, чтобы там в одиночку не сотворить чего

непотребного. И не было никакой надежды, и помощи ждать не-откуда. Полнейшая растерянность парализовала, накрыла оце-пеневшую страну.

Обыкновенно, мы лукаво персонифицируем историю, особенно в части её кровавых, постыдных страниц. Народ ведь не

располагает коллективным мужеством, позволяющим во всеус-лышание заявить: это мы, советское падло, своими собственными зубами растерзали лучших сынов и дочерей, на этом наста-иваю категорически, нашего бесноватого Отечества. Подобного