просторах Поволжья. Много ездил, занимался подъёмом сельского хозяйства после страшного голода, унёсшего миллионы

крестьянских жизней. В одной из поездок крепко застудился, заболел воспалением лёгких и сгорел за считаные дни. Бабушка

овдовела, навсегда сохранив верность единственному избранни-ку. До конца своих дней оставалась жить с моей мамой и сде-265

лалась ангелом-хранителем уже нашего семейного очага. Неотлучно держала при себе свадебный образ «Знамение Божией

Матери» и пару венчальных свечей, с которыми отправилась на

исповедание к прародителям.

Жизнь людей устроена таким образом, что, что бы ни происходило во внешнем мире, какие бы страсти ни полыхали вокруг, всегда остаётся нечто личное и часто самое важное, позволяю-щее превозмогать любые трудности и испытания. Война, понятное дело, занятие не из легких, и сталинские экзекуции вовсе

не праздник прилёта скворцов, но люди, тем не менее, и в этих

жесточайших условиях хранили залог будущей жизни. Они влю-блялись, назначали свидания, строили планы на грядущее и создавали новые, радующиеся своему голубиному счастью семьи.

В сорок четвёртом мои родители справили свадьбу. По военному времени: с ведром вареной картошки на весь промёрзший

барак. Удобства, питание, одежда – всё было на уровне военных

лет, поэтому очень скоро оба заболели туберкулёзом. Болезнь

протекала тяжело, врачи рекомендовали немедленно покинуть

Урал. Бабушка Ульяна к тому времени применилась выживать в

условиях Гулага. Она стала работать в швейной бригаде по изготовлению лагерной же верхней и нижней одежды. Шить ват-ные штаны и бушлаты было несравненно комфортней, нежели

валить по ядрёным морозам вековую тайгу. Тогда отец принял

волевое решение и уехал с семьёй в тёплые края, на восстановление Донбасса. Народ там к концу войны подобрался пёстрый, прямо по Ною – всякой твари по паре. Что могло быть желанней

для уцелевшего отпрыска врага народа, только и ищущего возможности затеряться в трудовых массовках, ухлыстнуть подальше от бдительного ока вождей? К тому же степной сухой климат

Донбасса сулил надежду на скорое исцеление.

Есть на луганщине небольшой шахтёрский город с весёлым

названием Красный Луч. Вот туда и занесла нелёгкая моих молодых родителей. Всё в этом мире существует как связь времён и

явлений, – наверное, были и какие-то тайные причины оказаться им на самом востоке Украины, где тесно переплелись судьбы

266

украинского и русского народа да ещё десятков разношёрстных

национальных мастей. Здесь, на далеко просматривающейся, открытой многим ветрам земле и назначило провидение увидеть

мне свет Божий. Аскетически суровым, скупым и сдержанным

был тот кряжистый, со степным покрытием край, хранивший в

своих недрах солнечный шахтёрский камень.

Моё первое воспоминание о себе запечатлелось и отложи-лось необычайно рано. Как сейчас вижу осенний приусадебный

сад, маму, гуляющую с подружкой по саду, и отчаянный детский крик. Это мама отлучает меня от груди, обмазав её перцем.

Мама, милая моя мама, сыну твоему уготована такая нелёгкая

стезя, и зачем ты торопишься познакомить меня с болью, с об-маном? Конечно, не со зла, конечно, по недомыслию, но такие

вот серьёзные нравы бытовали у нашего добродушного народа.

Ещё помню себя стоящим на околице, маленьким, очень маленьким, года в полтора, не более. И даль, бесконечно нараста-ющий донецкий ландшафт. В памяти крепко засело неутолимое

желание понять, объять эту даль и меня в ней, на земле и в небесах. По пронзительности и эмоциональности, по контрасту

пробуждающегося сознания, это самое яркое воспоминание из

всего калейдоскопа прожитых дней. Знаю, предвижу наперёд, что именно в эту широкую панорамную даль и отлетит в конце

пути освобождённое сознание.

Когда вернулась из заключения бабушка Ульяна, мне было

всего лишь два годика. Она приехала высокая, прямая, в корич-невой фуфайке и коричневых же чулках, с большим деревянным

чемоданом в руке. Коричневая фуфайка, да будет вам известно, совсем не пустяк, это особый лагерный шик – ведь все ходили в

обезличенных серых. Тут же, снимите-ка шляпу, персона!

У всякого, даже малоприметного, человека живёт острое

осознание своей неповторимости, своей персональной исключительности. Ни за что не соглашусь, будто Чайковский слышал, а Сезанн видел мир точно таким же, как я, как все остальные

люди. Это, конечно, высочайшие индивидуальности, но ведь и

каждый человек воспринимает внешний мир по-своему, наблю-267

дает собственную картинку на волшебном экране вселенского

синематографа. Хотя бы потому, что себя-то видит в заглавной

роли этого грандиозного сериала, во имя которого вроде бы и

вертится всё цветное кино.

Блажен, мучительно счастлив человек, которому Господь положил заявить о своей индивидуальности через какой-либо небесный дар, будь то талант художника, мыслителя или поэта. Но

если ничего подобного не случилось, не наделило провидение

ярким дарованием, изыскиваются более прозаические средства

для отстаивания своей исключительности, своей претензии на

заглавную роль. Коричневые фуфайки, деньги, власть – это всё

из одного ряда, от неистребимого желания выделиться из сонма себе подобных, не затеряться в презренных массовках. Но

тщетны упования, зыбка надежда. Пара тактов из Лунной сона-ты Бетховена навеки решают проблему его узнаваемости. Сона-ту никому не присвоить, не купить, не отнять, и ничего нельзя

изменить, вот где собака зарыта. А потому фуфайку хочется всё

коричневее, денег всё больше и власти без конца и края, до тошноты, до умопомрачения.

В сорок восьмом году заметно прибавившее семейство Дмитриевых полным составом обосновалось в Красном Луче. Жили

тремя дворами, на частных квартирах. Бывший танкист дядя

Павел, по-холостяцки, жил вместе с бабушкой Ульяной, то есть

со своей матерью. Это и его имели в виду, сочиняя шахтёрский

шлягер, как «в забой отправился парень молодой». Из Ташкен-та, с женой и двумя дочерями, приехал дядя Саша. Летательные

устремления моего дядюшки-икара почему-то Родину перестали

интересовать, и он срочным порядком переквалифицировался в

дорожно-строительные мастера. А мой батя не раз ещё помянет

«не злым, тихим словом» среднего брата, разбивая собственный

автомобиль на бесконечных ухабах по-советски исполненного

асфальтного бездорожья Ворошиловград – Красный Луч.

Наша семья разрослась до шести человек. Папа, мама, бабушка Ксения, старшая сестра Любовь, младшая сестрица Люд-мила и я. В стране лютовала послевоенная разруха, голодно и

268

холодно жили победители. Бабушка Ульяна зорко осмотрелась

кругом, оценила обстановку и велела каждой невестке купить по

зингеровской швейной машине, с тем чтобы обучить их шить на

продажу всевозможные трусы, бюстгальтеры, школьные воротнички и манжетки. Обескровленная страна испытывала нужду

во всём. Железная бабушкина воля, её неисчерпаемое трудолюбие взбодрили и организовали сложный семейный ансамбль.

Кто-то шил, кто-то ходил на базар торговать, появились оборот-ные средства, и жизнь, как в исправном часовом механизме, начала приобретать предсказуемость и надёжность.

Не прошло много времени, и Красный Луч признал дружное

семейство уральцев Дмитриевых. Бабушка Ульяна, своей царственной поступью, с запахом здорового женского тела, ходила

по воскресной толкучке, встречалась с перекупщиками, снабжа-ла людей товаром, сама запасалась мануфактурой. В то время

базары буквально кишели человеческими обрубками. Десятки

никому не нужных, покалеченных войной людей отирались на

городских вокзалах и воскресных толкучках. У бабушки всегда

был припасён особый денежный фонд на подаяние милостыней. Не припомню случая, чтобы она прошла мимо убогого, об-делив своим состраданием. Происходило это, скорее всего, от

собственной боли и горечи личных потерь. Дочь свою я назвал

именем этой славной бабушки, в надежде, что она проживёт

достойную жизнь, верную памяти своих предков, которые с упованием взирают на нас из своего чудного далёка.

По воскресеньям, после торгов, непременным образом зате-вались пельмени. Бабушка решала, в чьём доме устраивать большой семейный обед. Пельмени лепили все вместе, в белых пе-редниках и белых косынках, в таких же свежих, как мясо, мука

и руки стряпчих. Пельменей делали много, обильно, вкусно необыкновенно и всегда с сюрпризом. В один из пельменей заво-рачивали соль или пуговицу, для потехи. Застолье продолжалось

долго, ели и пили не торопясь, шутили, вспоминали былое и, конечно, как все здоровые счастливые люди, мечтали о будущем. А потом пели под баян песни. Дядя Саша виртуозно владел

269

что гитарой, что баяном. У всех братьев были фантастические

голоса. Пели до того заразительно, что у калитки собирались

толпы зевак, – мощно, с полной отдачей, как будто последний

в жизни раз, и всё больше про Россию, про батюшку-Урал, про

озеро Байкал.

Другая моя бабушка, по материнской линии, которую величали Ксения Афанасьевна, была прямой противоположностью

Ульяне Исааковне. Она вела внешне неприметную, но полную

забот и трудов праведных жизнь. На ней держался весь дом. Семья была большая, но бабушка Ксения незаметно умудрялась

всех обстирывать, окармливать, за всеми прибирать, и всё стро-чила до глубокой ночи бесконечные трусы, воротнички, бюстгальтеры. Хотите – верьте, хотите – нет, но почти за полвека совместной жизни я ни разу не видел бабушку в гневе, наверное, за

это Господь даровал ей долгую, покойную жизнь.

Отец, на первых порах, шоферил. Был такой, испытанный

на фронтовых распутьях, чудо-грузовик «пятый Урал-ЗИС», с