сороковых, по своему потенциалу было наиболее ярким и ём-ким из всех лет калейдоскопического двадцатого века. Уникально крепки духом, ярко умны, сильны физически были те люди.

Быть может, революция, сталинские репрессии, а потом война

каким-то образом мобилизовали генетические ресурсы и вызва-ли к жизни дополнительные резервные силы.

Я всё не перестаю удивляться: насколько изменяются внешние формы жизни в пределах памяти одного человека. Нет

смысла утверждать, делается ли жизнь людей со временем лучше или хуже, но она очень существенно меняется, становится

принципиально иной. Ведь надо только представить, что это я, современный человек, ходил с бабушкой Ксенией по улицам Луганска и собирал в ведро конский навоз, чтобы замешивать его

с песком и глиной для обмазывания кирпичной печки на нашей

кухне. Газа не было, топили на пятом этаже дровами и углём вы-беленную разведённой известью, с чёрной железной духовкой

и чугунным поддувалом, обыкновенную печку! Таскать на пятый этаж из подвала печное топливо входило в мою ежедневную

289

обязанность.

Городская жизнь обслуживалась по преимуществу гужевым

транспортом. Хлебные будки, фуры, гружённые крем-содой и

вермутом, пролётки – всё держалось на лошадиной тяге. Какие

«Феррари», какие «мобилки», что за компьютеры? Еженедель-ным моментом истины, венцом мироздания распахивался воскресный базар. Народищу, товару, барахла стекалось со всего

света видимо-невидимо. Знахари, цыгане, ворожки, гадалки, ручные крысы, вещие совы, удавы, коты – всё это умело пред-сказывать, утешать, исцелять, осчастливливать. Уличные фото-графические салоны, с задниками под вставные морды. Воткнул

рыло в дырку – и ты уже кавказский джигит, князь на горячем

коне; воткнул в другое отверстие – лётчик, а хочешь – витязь в

тигровой шкуре. Красота, только бы не моргнуть, когда выле-тит птичка. Там кричат: «Держи вора», там орут: «Есть холодная

вода – лучше пива и вина». Обыкновенную воду со льдом носили сорванцы в вёдрах и продавали за пятак полную кружку. Ни

тебе газов, ни тебе сиропов. И всё это с неимоверно красными, задыхающимися от счастья, радостными физиономиями.

Однако заканчивалось лето пятьдесят третьего. Я перезнако-мился, передружился с ребятами из нашего двора. Детей тогда

в каждой семье водилось много: трое, четверо – обычное дело.

Всё перемешалось, ровесники, дети постарше, поменьше жили

одной большой дворовой ватагой. Носились по улицам как уго-релые, забывая о доме, о еде. Босиком с утра до ночи куроле-сили по всей округе, лазали по деревьям, подвалам, чердакам.

Вечером, приходя домой, мыли ноги, едва доползали до коек и

проваливались в детские воздушные сны.

Первого сентября мама собрала меня в школу. Скажу сразу: весь первый класс я простоял у доски в роли провинившего-ся. Хотя учебный год завершил с похвальным листом. Плохую

службу сыграло моё, оказавшееся некстати, умение бойко читать и писать. Когда все нормальные дети с каллиграфическим

нажимом осваивали палочки и крючочки, я, от скуки, принимался дурачиться. Вертелся, гримасничал, всячески норовил обра-290

тить на себя внимание, чем подрывал образовательный процесс.

Вот и сейчас пишу, как вы думаете зачем? – по- прежнему желаю

обратить на свою персону внимание.

Моим первым педагогом оказалась пожилая учительница, преподававшая ещё в дореволюционных гимназиях, лично ви-девшая самого Льва Николаевича, надеюсь понятно, что Толсто-го. Её главное педагогическое кредо выражалось в стремлении

любыми способами укротить первоклашку, привести мальца в

смиренное состояние. Потом всё становится легко и сподручно, как гарцевание на англизированной лошади. Я же был настолько

упрям и непреклонен, что дело доходило до того, когда целый

педсовет уговаривал меня попросить у Марии Сергеевны прощения, чтобы она уже больше никогда не ставила меня в угол.

Увы, прощения я не просил.

Стремление оболванить, обкорнать человека подстерегает

нас с раннего детства – это один из самых действенных и уни-версальных инструментов, на котором зиждется управляемость

обществом, при любой власти, пусть даже самой раздемокра-тической. Но вот удивительное дело, ведь и религиозные наставники повсеместно утверждают, что главной добродетелью

христианина является смирение и послушание. Хотя сам-то Иисус был бунтарем образца беспримерного. Вся его жизнь и даже

смерть оказались протестом и дерзанием высочайшим, доселе

манящим и смущающим человечество. Достаточно вспомнить, как ещё вчера раздражали большевиков златоглавые церковные

маковки. В сильно продвинутых странах наловчились, приспособились жить чуть ли ни с Христом за пазухой, но ведь и с

фигой в кармане. Сомнительное, знаете ли, это занятие, когда

в одной руке – заздравная свечечка, в другой – чемоданчик чёр-ненький с кнопочкой красненькой, а в глазах – благочестие и готовность хоть сейчас на образа.

На всю жизнь запомнилась школьная новогодняя ёлка в первом классе. Мама нарядила меня в новенький байковый тёмно-синий костюм. Папа нарисовал, изогнул и склеил из картона

маску кота. Руки у отца были золотые, как будто специально

291

созданные для украшения грешного мира. Котяра получился с

длиннющими усами и почему-то с гусиным пером, залихватски

заправленным за ухо.

На утренник, по чистому снегу, привела меня бабушка Ксения. Все дети, возбуждённые, в карнавальных нарядах, были

необычайно приветливы и внимательны друг к другу. Нарочито

нас никто не развлекал, не было никаких массовиков-затейни-ков. Мы самостоятельно веселили себя в старинном, с камином, школьном парадном зале. Водили под пахнущей хвоей и манда-ринами ёлкой хоровод, танцевали, затевали игры, читали стихи. Новогодняя сказка, создаваемая нами самими, получалась

настолько красивой и захватывающей, что учителя и родители

долго не осмеливались прекратить, остановить этот праздник.

Уже когда все очень устали, что называется, иссякли, наша

старенькая учительница собрала притихших детей около себя, немного помедлила и дрожащим голосом сказала: «Дети, как я

хочу, чтобы вы были счастливы». Разрыдалась и оставила нас.

Мы были последним её классом, последним новогодним утрен-ником – со следующего учебного года она отправлялась на очень

заслуженный отдых.

Спасибо вам, Мария Сергеевна, мы конечно же счастливы, уже только потому, что вы были у нас. Подозреваю, что в этом

как раз и состоит самая великая правда жизни.

292

1954 ГОД

Следующий, тысяча девятьсот пятьдесят четвёртый, год

в жизни страны и в моей личной памяти запечатлелся как го-довщина чествования трёхсотлетия воссоединения Украины с

Россией. Доложу вам без преувеличения, власти раскрутили по

этому поводу нешуточный шабаш. Складывалось впечатление, что страна никогда, разве только в День Победы, не ликовала и

не веселилась так самозабвенно и искренне, как в тот незабыва-емый юбилей.

Сколько было выпущено всевозможной агитационной бесов-щины: расписной посуды, открыток, почтовых марок, значков

– всего не перечесть. Непрекращающиеся уличные концерты, бесплатные угощения, танцплощадки – всё бурлило, гремело; казалось, что праздник этот будет неизбывным, что он никогда не закончится. Между тем праздник возник и удалился каким-то волшебным образом, и после пятьдесят четвёртого года

о нем серьёзно уже никогда не вспоминали. И тому тоже есть

своё объяснение. Под видом нескончаемого восторга от слияния

Украины с Россией, страна в те дни подсознательно ликовала по

случаю избавления от гнетущей опеки товарища Сталина.

Заключительным аккордом праздничного сабантуя был

устроен грандиозный фейерверк. Чего зря трепаться, садили с

разных точек города из пушек, миномётов, пистолетных ракет-ниц всю ночь напролёт. Возникала сплошная, рассыпающаяся

цветными огнями феерия, с огромным количеством зенитных

прожекторов, чертивших белыми лучами ожившее ночное небо.

Всё было продумано до тонкостей. Артиллерийские расчёты, сосредоточенные в разных частях города, устраивали своео-бразный перепляс, как бы переговариваясь и состязаясь между

собой в изобретательности, силе и яркости залповых огней. Грохот стоял такой, что чертям становилось тошно, чудилось, будто

293

небо не устоит, дрогнет и накроет расшалившийся город. После праздника долго ещё, даже несколько месяцев спустя, можно было находить на всех улицах разноцветные металлические

кружочки – крышечки из-под осветительных патронов.

Дабы ни у кого не возникало сомнений на предмет прочно-сти союза двух братских народов, кремлёвские придурки про-демонстрировали широту большевистской натуры. Хрущёв, что

называется, с барского плеча отвалил в пределы Украинской Советской республики Крымский полуостров. Разумеется, Крым, невзирая ни на какие политические игрища, всегда был и оста-нется Крымом, там всегда будут жить люди разных национальностей.

Дикость этой акции состояла в том, что Никита переместил

Крым, словно табуретку на собственной кухне. При этом, будьте уверены, никому и в голову не пришло, что не худо бы поинтересоваться мнением единственного народа, которому, если

положить руку на сердце, и принадлежит эта благословенная

земля. Справедливости ради следует отметить: крымские тата-ры в то время, что называется, бомжевали, они как бы свалились

с Луны, им не находилось укромного уголка на широкой карте

Советского Союза, так что и советоваться толком было не с кем.

Однако всё непросто в этом мире, зачем-то ведь понадобилось Никите Сергеевичу отвесить поклон украинским сото-варищам. На то были важные политические причины. За годы