этот же день, с необъятным букетом любимых маминых роз и

дюжиной шампанского для медперсонала, папа поехал в родильный дом, чтобы поздравить супругу и вручить золотые дары.

313

Об этом не очень приятно говорить, но и молчать не хочется.

Через некоторое время родильный дом, в котором появился на

свет Божий мой брат, зачем-то переиначили в дурдом, то есть

открыли там психушку. Теперь многие из моих земляков, луган-чан, говоря о месте своего рождения, должны предостерегать

собеседника: дескать, это случилось еще до того, как помещение

окрасили в желтый, специфический, цвет. Вот такое хамское, такое паскудное отношение к судьбам, к памяти людей, возможно, было только в нашей стране, где на каждом заборе висел здоровенный транспарант с напоминанием: «Всё для тебя, советский

человек!».

Наступил долгожданный день, мы уселись в легковой автомобиль и отправились за семейным пополнением. Бабушка

Ксения, загодя, разостлала на большой кровати свою старинную лисью шубу, в которую первым делом полагалось завернуть

младенца, для счастья. Братишка удался на славу. Весом более

пяти килограмм, симпатичный, подвижный, смешливый, с хорошим пищеварением и богатырским сном. У мамы оказалось так

много молока, что она имела возможность делиться с соседкой, не имевшей грудного питания для своей малышки. Фактически, мама выкармливала сразу двоих детей. Ходить к соседке с бу-тылочкой маминого молока считалось для нас, детей, хорошей

удачей, потому что без пары шоколадных конфет никто домой

не возвращался.

В мою постоянную обязанность входило кормление младше-го брата фруктовым соком. Папа пробуравил напильником в сте-клянном пузырьке небольшую дырочку, чтобы не залипала соска, и я терпеливо поил родного карапуза. Помню, каких усилий

стоило удержаться от соблазна отведать вкусного свежедавлен-ного сока, но я держался изо всех сил. В девятилетнем возрасте для меня не оставалось секретом, откуда появляются на свет

Божий дети. Видел маму в положении, живот у неё был очень

велик. Когда смотрел на сосущего яблочный сок брата, сердце

сжималось от жалости. Потому что я постоянно соображал: ну

как же он находился в мамином животе? Мне всё казалось, что

314

брату в темноте было очень страшно, и жалко становилось его

до слез.

Брат вырос. В советские годы работал зубным техником, теперь занимается бизнесом, весьма успешно. Настолько успешно, что в середине девяностых обокрал мою семью до последней нитки. Великим нефтедауном он, по счастью, не сделался, может быть, рылом не вышел, но автозапчастями на Питерских

рынках торгует довольно бойко. Вот, право, не знаю – не в потёмках ли?

В последние времена обыкновенная процедура деторожде-ния принимает подозрительно уродливые формы. Возникают

какие-то, доселе не слыханные, фигуранты в этом, в общем-то

незамысловатом, действии. Чего стоит одно только название

«суррогатная мама», за которым, в соответствии со здравым

смыслом, неминуемо следуют «суррогатные дети». Нормаль-ное зачатие человеческой жизни является актом божественным, хотя бы потому, что освящается любовью, высочайшим эмоци-ональным всплеском, апофеозом чувственного естества. Если

мы всерьёз полагаем, что человек сотворён по образу и подобию

Божию и что Бог есть любовь, то залог нашего богоподобия за-кладывается в годину зачатия, именно под знаком любви.

Об этом не худо было бы помнить будущим родителям, которые иногда торопятся пройтись по всем кругам земного ада, а потом ищут панацею в суррогатных упражнениях. Невозможно без внутреннего содрогания видеть на телеэкране различные

медицинские агрегаты для искусственного сохранения недоно-шенных, недоразвитых, неполноценных малюток. Подается вся

эта чудо-техника как высочайшее достижение цивилизации. В

связи с этим вспоминается забавный анекдот, по которому «ар-мянская молодежь сама себе создает разные трудности, чтобы

потом мужественно их преодолевать».

Между тем в пору языческого прошлого наши пращуры относились к рождению детей предельно ответственно. Когда молодые люди вознамеривались обзаводиться ребёнком, они брали

меховые полости, полагали их на свежевскрытую пашню и всю

315

ночь, под звёздами, занимались любовью. Великое таинство зачатия новой жизни происходило в соитии с плодородием матушки-земли, да ещё под звездным благословением. Нельзя не склонить голову перед мудростью и деликатностью наших предков

в ответственнейшем деле продолжения рода человеческого. Они

оформили, сохранили и передали нам уникальный генетический фонд, с невероятной жизнестойкостью. Этот драгоценней-ший их дар мы варварски разбазарили фактически за три-четыре

последних десятилетия, и похоже, что невосполнимо. Как тут не

посокрушаться о диких нравах наших далёких пращуров!

На тысяча девятьсот пятьдесят пятый год приходился деся-тилетний юбилей Дня Победы. Вероятно, самый необычайный

юбилей в ряду следующих круглых дат от девятого мая. Дело в

том, что отношения с Великой Отечественной у Никиты Хрущёва не сложились роковым образом. Война не оставила в его

биографии яркого, героического следа. Как главный рулевой республики, кукурузный Никита нёс негласную ответственность

за позорные провалы на украинских фронтах. Воякой-то он был

известным. В академиях, как повелось с чапаевских времён, штаны не протирал, но членом Военного совета был и генераль-скими погонами забавлялся. Отстоять Украину, в первые месяцы

войны, у руководства Страны Советов объективных шансов не

было, однако преступные просчеты с окружениями на собственной территории, унизительные сдачи пленными сотен тысяч бо-еспособных людей – это всё результат «мудрой» стратегии партийного руководства. Немало оставленных на произвол бойцов

той страшной поры вольются впоследствии в ряды власовской

вражеской армии. В итоге Никита окончил войну без дежурной

звезды героя, что, по его положению, равносильно наказанию.

По этой-то причине очередной ленинец недолюбливал соратников в галифе и на всяких торжества по случаю Дня Победы чувствовал себя как татарин на чужом пиру. Вот где-нибудь

на скотоферме или на колхозном поле в соломенной шляпе да

с початком лохматой кукурузы в руках Никитка смотрелся исключительно органично. Ему бы, по-хорошему, приладить свое

316

рыло где-нибудь кладовщиком при колхозном амбаре – щупать в

потёмках баб, обвешивать под шумок мукой зазевавшихся про-сителей и благополучно дожидаться старости, не гневя по-крупному Всевышнего. Так нет же, понесла дуралея нелегкая в умо-помрачительно-звёздный кремлёвский залёт.

Хрущёв, более чем кто-либо другой, хорошо знал настоящую цену праздника Победы. Как и во все времена, отсутствие

цены на человеческую жизнь сделалось главной трагедией для

нашего народа в этой страшной мировой бойне. Дайте срок, он

припомнит генералам весь их победоносный кураж, восстановит статус-кво. Доберётся до самого Жукова, исполнит ему «куцен-бацен», невзирая на все его четырежды геройства, – это вам

не какой-нибудь танец с оглоблями под звон щитов камуфляж-ных гладиаторов.

Кроме прочего, в массовом сознании понятия Сталин и Победа слились нераздельно, фактически они сделались синонима-ми, весьма раздражавшими строптивого Хрущёва. Он-то пред-видел безошибочно, что генералиссимусу недолго красоваться

в мраморной неприступности мавзолея – надо же и честь знать.

Акция по изъятию мумии вождя была предопределена, но провести её требовалось деликатно, очень мягко, не возбуждая рев-ности фронтовиков и, разумеется, не пороча девственной чистоты, сами догадайтесь, какой целомудренной партии.

Нечто подобное происходит сегодня с другой, самой главной, мумией. Вроде бы пора и ей честь знать, но явно не хватает энтузиазма, недостает у застрельщиков пороху. Грозен, опасен, непредсказуемо своенравен Ильич даже в своем одино-ком затворничестве. И уж будьте уверены, предрекаю: хлопот

ещё предстоит с этим парнем не на одно поколение. Потому что

слишком уж сладок, заманчив призыв для ничтожества, для по-средственности – быть равным, как все.

Принято думать, что самые интересные события происходят

в столицах, при больших каменных дворцах. Ничуть не бывало, поведаю вам. Вся эта чехарда со сталинскими перезахоронения-ми не идёт ни в какое сравнение с манипуляциями покойниками

317

на местах. Во времена становления Советской власти в Абхазии

был отравлен, по высочайшему распоряжению, один популяр-ный политический деятель, Лакоба Нестор Аполлонович, славно

потрудившийся за правое дело. Ему закатили роскошное прощание с захоронением в центральном городском парке Сухума.

По прошествии недолгого времени выяснилось, что усопший

товарищ не очень верно ориентировался по линии партии, за что

был изъят из шикарной могилы и немедленно переведён в более прозаические ландшафты. Этим кампания не ограничилась, надо же знать Кавказ – там всё привыкли делать с размахом.

Прямо на месте бывшего погребения соорудили капитальный

общественный сортир, для облегчения гуляющей публики. Вот

это было настоящее, деловое решение. А в Москве всё чего-то

там возятся у Кремлёвской стены, перетаскивают за уши с места

на место, ведь явно недостает фантазии для чего-нибудь экстра-вагантного. Тогда возникает вопрос: чего кобениться? Не проще

ли обратиться к недавнему революционному опыту. Людям на

пользу и вождю приятно убедиться, что дело его по-прежнему

живо.

Как бы там ни было, но властная вертикаль в Стране Советов работала безупречно, официальное отношение к десятилет-нему юбилею Дня Победы было сконфуженно сдержанным. То