есть вроде бы и праздник, однако без лишнего шухера. В нашей

школе, разумеется, организовали торжественную линейку. Пионеров, под кряканье горнистов, выстроили в ряд. Потом, для

пущей важности, тарахтели в барабаны и отдавали салют вы-пучившим остекленевшие глаза ветеранам. Каждый из нас при

этом на строгий призыв пионервожатых: «Будь готов!» – звонко

с восторгом выкрикивал: «Всегда готов!» К чему готов? Зачем

готов? До сей поры одолевают сомнения. А ну как не всегда был

готов и вдруг не полностью, всего лишь наполовину?

Орденоносные дяденьки делились со школьниками тяжёлым

опытом грозных военных лет. С вдохновением рассказывали, какими мерзавцами бывают тупорылые немцы. Стращали их кро-вожадностью и подлостью. И, конечно, с гордостью вспоминали

318

о своей боевой отваге, о ратных подвигах погибших товарищей.

В недалеком прошлом светлейшие предводители ленинской

компартии недоумённо сокрушались: да как же так, почему

могучим советским писателям никак не удается состряпать гениальный роман о Второй мировой войне, подобный тому, что

проворно соорудил Лев Николаевич? Бойкого пера секретари

союза всех величайших писателей, понукаемые Центральным

Комитетом, отчаянно шевелили короткой мозговой извилиной

и пыжились сотворить нечто толстовскообразное, чтобы всем

недоброжелателям в пику и, главное, на века. Им было невдомёк, что хорошую книгу о прошедшей войне написать никак

невозможно. Потому что у советских людей невероятно куцые, до костей обглоданные, абсолютно не книгоформатные судьбы.

Князь Андрей Болконский сделался классическим персонажем

вовсе не потому, что доблестно воевал, а более всего и в связи

с тем, что за ним стояла великолепная фамильная история, мо-гучая российская культура, с прародительскими традициями и

глубинным житейским укладом.

Даже самые известные биографии важных советских деятелей сляпаны как детский мат в три хода: быдло, кожанка, расстрел. Жизнь их бессмысленна и скоротечна, сродни пузырям, подпрыгивающим в дождевой луже. Ведь кого ни возьми из ко-горты наших достославных вождей или военачальников, никогда не поймёшь, откуда свалились на нашу голову все эти ретивые парни. За ними никого и ничего, упираешься, как в задницу

биндюжника, и толку-то, что он Хрущёв или Жуков. Тут, брат, как в трёх соснах шибко не нафантазируешь, не распишешься.

Если, конечно, не принимать в расчёт неиссякаемую любовь к

трудовому народу.

Частенько мне припоминается одна забавная военная коме-дия. Однажды ночью меня, взрослого уже мужчину, подняли по

учебной тревоге в городе Луганске и потребовали явиться в клуб

Маяковского, который был определён как место сбора для сроч-ной мобилизации. В актовом зале собралась пара сотен таких

же вояк, как и я, – некоторым образом боевой оплот нашего Ле-319

нинского района. Вдруг на сцену выскочил очень волнующийся, в портупеях, человек и принялся стращать почтенную публику.

Первое, что он сделал, предупредил всех: если, в случае войны, кто-нибудь хоть на минуту опоздает к месту сбора, немедленно

будет поставлен к стенке, и даже указал рукой в сторону красно-кирпичного забора.

Между тем в рядах запасников поднялся один чудак и как за-орёт на весь зал: «Точно такое же мне пообещали вчера на работе. Такой же шустряк посулил: если в начале войны хоть на минуту опоздаю в цех, то буду поставлен к стенке – и тоже показал

к какой. Так что же мне делать, какой избежать стенки, самому

застрелиться, что ли?» Народ не сдержался и покатился от хохота, а красавец на сцене как взбесился: «Я бы такую гадость, как

ты, пристрелил бы и войны не дожидаясь». На том и разошлись, удовлетворённые, по домам. В отчётном рапорте всё вместе называлось «плановая учебная военная подготовка».

Когда я старательно кропаю эти строки, народы отметили

шестидесятилетие Дня Победы. Прошло уже немало лет, о войне написаны горы книг, которые, за небольшим исключением, носят поверхностный, и как следствие, развлекательный, а то

и откровенно примитивный характер. Естественно, что каждая

страна, да и каждый человек, принимавший участие в беспощадной мировой бойне, видят её по-своему. Однако общая направ-ленность освещения военной проблематики строится преимущественно по правилам беседы мудрого папаши с незатейливым

крошкой сыном на предмет, что такое хорошо и что такое плохо.

Скажем так, Курская дуга – это хорошо, очень здорово, Бабий Яр – это плохо, совсем отвратительно. И так по всему кро-вавому сценарию, по всем страницам военной истории. Хотя по

сроку давности пора бы уже обратиться к правде о той страшной

войне не в системе хорошо или плохо, но, в первую очередь, с

позиции зачем и почему.

Наивно рассчитывать, что человеческая природа может как-то радикально измениться за шесть десятков лет. Немцы, тотально изводившие еврейское население в середине прошлого века, 320

остались тем же самым народом по определению. Жизнь никогда, никого, ничему не учит – это же элементарная истина. Если

мы не найдем в себе мудрости рассуждать о мировой войне спокойно, без эмоционального флёра, всё, с большой вероятностью, может повториться.

Ответственный разговор о Второй мировой войне невозможно выстроить с помощью политических соплей, наматываемых

вокруг пакта Молотова – Риббентропа. Неужели кто-то всерьёз

полагает, что заплечных дел мастера, нёсшие вахту у печей Бу-хенвальда, держали в нагрудном кармане копии дипломатических документов, подписанных министрами. Или кто-то наивно

допускает, что люди, оказываясь в окопах под смертоносным

огнём, не важно, с какой стороны, могли вести захватывающие

идеологические дебаты о затейливых политических раскладах.

Для меня, например, так же как и для будущих поколений, гораздо важнее попытаться выяснить: почему просвещённые

немцы беспощадно уничтожали не менее просвещённых евреев? Зачем варварски сгноили миллионы абсолютно беззащит-ных людей – женщин, детей, стариков? Не для того, чтобы трепетать от радости или задыхаться от горя, но по возможности

предотвратить эти «прелести» в будущем.

С подачи Владимира Семёновича Высоцкого мы благополучно разобрались, почему аборигены съели Кука. Оказывается, они решали таким остроумным способом вопросы общественного питания. Но немцы-то, явившие миру Канта, Бетховена, Гёте, они что, вот так же запросто, кровожадности ради, принялись истреблять целые народы? Понятно, что эти кошмарные

преступления сопровождались эффективной пропагандой, по-зволившей опустить цивилизованных людей до готовности совершать несусветные гнусности. Должно быть так же понятно, что никакая пропаганда, никакое теоретическое обоснование не

может иметь успеха в образованном обществе без привлечения

очень убедительных аргументов, имеющих благодатные исторические корни. И тут нечего скрывать – истоки зла должны быть

публично обнаружены, опять же таки во имя грядущего.

321

Об этом никто и нигде не желает серьезно говорить. Евреи

не подымают этот вопрос вследствие неподдающихся осмыслению масштабов потерь. Остальные молчат из ложного страха, чтобы каким-нибудь нечаянным образом не обидеть евреев и не

вызвать на себя шквал всегда имеющихся наготове обвинений в

антисемитизме. Вот так и живем – торжествуем, рыдаем, рвём

на себе волосы и не утруждаем себя разобраться, что же происходило в действительности в середине двадцатого века, что

не поделили между собой цивилизованные люди, зачем немцы

подвергали истреблению древний библейский народ.

В основе фашистской идеологии – любой, не только герман-ской – лежит упование на национальную исключительность, так

сказать, на расовое превосходство избранных. Когда Адольф

Гитлер пришел к власти и окончательно уверовал, что в жилах

его однопартийцев течёт несказанно голубая арийская кровь, он

с удивлением обнаружил целую череду претендентов на национальную исключительность, которые также пребывают в иллю-зиях относительно особых достоинств своей благородной крови.

Беда, однако, в том, что никакая исключительность в принципе не может мириться с конкурентами, ибо не предполагает

наличия ещё каких-либо соискателей. Иначе это уже не исключительность, а обыкновенная коммунальная тусовка. Стало

быть, все другие исключительности, окромя немецкой, оказались в годы Второй мировой войны обречены.

Нравится это кому-то или нет, но первыми в ряду претендентов на национальную избранность всегда оказываются евреи.

Так уж повелось. Во-первых, о богоизбранности этого народа

предостаточно наговорено в Библии. Это не удивительно, ведь

книгу составляли сами евреи. Другая, несомненно боговдохно-венная, книга, Коран, о еврейской богоизбранности безнадежно

умалчивает. Во-вторых, и это самое главное, у каждого еврея

припасен в памяти длиннющий список представителей его национальности, которые сделались украшением рода человеческого. Этот список – сущее искушение для желающих раздуть

свое национальное превосходство до масштабов кровной, био-322

логической исключительности.

Современный культурный человек являет собой продукт общественный. Культура не есть нечто биологическое, присущее

человеку по факту его рождения. Известны случаи полного оди-чания людей, когда они оказывались вытесненными из культурологической среды. Нет ничего плохого в том, что люди гордятся

своей национальной культурой и лучшими ее представителями, но при этом необходимо иметь ясное представление о том, что

есть действительное национальное достояние.

До Октябрьской революции в Петербургской консерватории

вёл педагогическую деятельность по классу скрипки выдающийся профессор Леопольд Ауэр. Ауэр оказался в чрезвычайно