Евангельской вестью. Ничего общего с христианской моралью

не могли иметь варварские гонения на язычников, которые возглавил александрийский епископ Феофил. Не может быть никакого сомнения, что преступное истребление оболваненными

христианами Александрийской библиотеки, крупнейшей сокровищницы мировой культуры, или разрушение храма Сераписа, при котором погибло уникальное собрание древних рукописей, имели своей главной целью не столько уничтожение языческих

манускриптов, сколько расправу с подлинными раннехристиан-скими текстами.

Как бы там ни было, но остается фактом, что в наших руках не оказалось ни одного евангельского списка до вселенского

соборного периода. Очень может быть, что то Евангелие, которым мы ныне пользуемся, имеет лишь отдалённое отношение к

слову Божьему, возвещенному миру Господом нашим Иисусом.

И разве результаты двух прошедших тысячелетий, прожитых во

многом под знаком Новозаветных рекомендаций, не свидетельствуют об этом же?

Так же весьма вероятно, что появление Корана, вскоре после

проведения Вселенских Соборов, тотально заорганизовавших, исказивших христианскую идею, стало своеобразной реакцией

исконной религиозной мысли на оголтелый произвол, чинимый

«закваской фарисейской». Отнюдь не случайно первым словом к

Мухаммаду от архангела Гавриила был призыв: «Читай!» Само

название «Коран» в переводе с арабского означает «то, что читают». Видимо читать то, что осталось после Вселенских Соборов, во многом утратило боговдохновенный смысл.

Мухаммад познакомился с Кораном в откровениях, книга

ниспослана была Пророку частями, источником её он называл

«Небесную книгу». Очень здорово, что Коран начали записы-371

вать ещё при жизни Пророка. Пусть не полный сборник сур, но

отдельные фрагменты переданы, что называется, из первых уст.

Можно только представить, каким счастьем было бы для христиан всего мира прикоснуться мыслями к подлинным речам Господа нашего Иисуса, минуя формулировки евангелистов, да ещё в

редакции Вселенских Соборов. Справедливости ради надо заметить, что и судьба Корана оказалась отнюдь не безоблачной. В

соответствии с арабской письменностью краткие гласные звуки

тогда не записывались, это позволяло читать одни и те же слова по-разному, придавать им особое толкование, что неминуемо

привело к разночтениям и к возникновению семи канонических

вариантов изложения Корана.

Искусственная христианизация римского общества носила, несомненно, формальный характер. Граждане, крестясь по воле

императора, лукаво пренебрегали духовной стороной принято-го исповедания. Император щедро одаривал церковную кассу, и тем самым способствовал принятию крещения из корыстных

побуждений. То, что раньше существовало как «христианство-мученичество», в одно мгновение превратилось в «христианство-процветание», поскольку открывало дорогу к почестям, богатству, власти. Таким образом, христианская идея, которая

дарована была миру, чтобы преобразить его, заразившись мир-ским духом, оказалась союзником зла, рабом правящего класса.

В конечном итоге церковь превратилась в арену политической

борьбы и расколола христианский мир на два противоборству-ющих лагеря – на Западное и Восточное исповедание. В самом

общем виде на Востоке церковь сделалась необходимым придат-ком, инструментом светской власти, а на Западе – государство

стало играть роль инструмента, обслуживающего интересы церковной власти.

В данном случае нет никакой надобности анализировать

сложные теологические противоречия, разделяющие маги-стральные христианские направления, а они есть, и весьма

существенные. Попытаемся разобраться: каким образом в общественном сознании римского исповедания созрела коммуни-372

стическая идея? И почему эта идея реализовалась именно в обществе византийского религиозного исповедания?

Многие люди знают, что каноническое изображение распятого Христа в православной и католической иконографии имеет свои специфические особенности. В вопросах религии не

бывает пустяков, тем более когда речь идет о трактовке самого

кульминационного события в земной жизни Спасителя. Любые

различия в подходах к изображению Голгофских страданий

являются в высшей степени знаковыми. У католиков распятый

Христос изображается таким образом, что одна нога Спасителя

перехлестывает другую и обе они закрепляются на кресте одним гвоздём. В православной иконографии ноги Спасителя не

переплетаются и каждая из них крепится на кресте отдельными

гвоздями.

Символическое исполнение католического распятия призва-но напоминать верующим, что все люди, исповедующие католичество, составляют одно целое, скреплённое единым церковным гвоздём, как ноги у распятого Спасителя. Декларируемое

единство западной паствы позволяло духовенству проникать во

все сферы человеческой деятельности, вплоть до личной жизни. Римская церковь на протяжении многих веков фактически

выполняла государственную функцию, она прессинговала своих

граждан по всему жизненному пространству. Часто делала это

откровенно грязно, не брезгуя методами инквизиции, что привело к широкому протестантскому движению.

По существу, католичество посягало на самое высокое достояние человека – быть свободным. Тотальное доминирование, жёсткое давление церкви вполне закономерно вызывало обрат-ную реакцию, потому что, согласно законам Ньютона, «сила

действия равна силе противодействия». Вместо желаемого единения люди стали замыкаться в себе. Они приходили в храм Божий, садились на скамью, принимали участие в общественном

богослужении, но сердцем своим оставались наедине с собой.

Вот эта духовная человеческая разобщённость западного мира

жива и поныне, невзирая на видимое внешнее благополучие.

373

В православном мире всё происходило с точностью до наоборот. Восточная церковь никогда не выказывала стремления под-чинить свой воле гражданское общество. Её философское кредо

изначально заключалось в том, что каждый человек стоит пред

Богом сам по себе, и об этом она заявляла в иконографических

канонах, изображая распятого Христа с независимым закрепле-нием каждой ноги по отдельности. Православная церковь никогда грубо не посягала на личную свободу человека, не втор-галась бесцеремонно в его повседневную жизнь. По известному

закону противодействия, люди восточного исповедания сами

устремились сердцем своим в лоно церкви, в братские объятия

друг к другу, и возникло то вожделенное единство, высочайшая

церковная соборность, за которую так безуспешно боролось католичество. Не случайно стержневым рефреном в православном

богослужении звучит призыв: «Миром Господу помолимся».

Никогда, ни в какие времена, ни в одном католическом храме

невозможно было совершать высочайшие подвиги религиозного

духа, которыми полна история нашей церкви. Это только православные христиане имели мужество, в годину великих испытаний, сотнями душ затворяться в намоленных святынях и заживо

предавать себя огню во имя веры отцов, во славу Господа нашего

Иисуса. Зашашлычить публично кого-нибудь на кострище, чтобы Земля не вертелась без толку, – это у католиков получалось

превосходно, но чтобы самим вознестись сквозь огонь жертвен-ного подвига – тут уж увольте, как говорится, только после вас.

Обыкновенный человек, как известно, существо стадное, поэтому для полноценного функционирования сообщества людей

всегда требуется некоторая консолидирующая идея, наполняю-щая общественную жизнь коллективной целесообразностью. В

западном мире подобную консолидирующую функцию длитель-ное время выполняла Католическая Церковь. Однако к середине

второго тысячелетия эта «контора» настолько нравственно раз-ложилась и дискредитировала себя, что уже само духовенство

включилось и возглавило широкое протестантское движение.

Почти все великие реформаторы вышли из лона Католической

374

Церкви. Прогрессивно настроенные религиозные деятели отчаянно искали пути обновления института церкви, возвращения

ей доверия граждан.

Светское общество, в противовес церковному мракобесию, пребывало в мучительных поисках новых социальных идей, по

преимуществу тяготея к модели «Республики» Платона. Некая

усредненная версия справедливого социального устройства человеческого общежития предлагалась автором «Города солнца».

У Кампанеллы продуманная завершённость функционирования платоновской республики искусственно комбинировалась с

уставом монастырских общин, и этот уродливый симбиоз абсолютно несовместимых концепций щекотал воображение европейских мечтателей.

Западное общество в конце концов приняло церковную ре-формацию с последующими глубокими социальными преобра-зованиями. Но вот освоить кампанелловские утопии в полном

объёме, с установлением специальных общинных порядков, ев-ропейцам не довелось. Не потому, что они оказались так уж про-зорливы или особенно умны, – этому серьёзно препятствовала

закреплённая католичеством разобщённость людей.

Нравственное состояние Православной Церкви, в период

западной реформации, было несравненно чище и богобоязнен-ней, поэтому протестантские идеи не могли иметь решительной

поддержки в богоносной Руси. Но вот социальная программа

общинного устройства жизни людей рано или поздно просто

обязана была реализоваться в нашем Отечестве. Этому способствовала объективная легкость, с которой соборность православного вероисповедания накладывалась на выпестованную