Когда вернулся капитан Абулава, Альберт Костанян старательно выводил на протоколе: «Записано с моих слов правильно…» Капитан кивнул, дав понять мне, что время ухода Костаняна от друзей подтвердилось. Я отпустил Костаняна.

— А с братьями что делать? — спросил Абулава.

— Что хотите, — ответил я.

Было отчего прийти в уныние. Патологоанатом утверждал, что смерть Долидзе наступила между часом и двумя ночи. Показания Костаняна противоречили этому. Или врач ошибся, или лгал Костанян, или в двенадцать Долидзе был еще жив. Патологоанатом не мог ошибиться. За его плечами был многолетний опыт. Правда, он имел дело с трупами для того, чтобы установить причину летального исхода. Но определить время наступления смерти не очень сложно. Я снял телефонную трубку и позвонил патологоанатому.

— Добрый день, доктор. Нужна консультация.

— К вашим услугам.

— Возможно ли, что смерть Долидзе наступила через час после того, как ему нанесли удар?

— Невозможно. Удар был смертельный. В связи с чем возник этот вопрос?

— Помните следы автомобильных шин рядом с трупом?

— Я исключаю наезд.

— Мы нашли владельца автомобиля. Он утверждает, что видел труп примерно в двенадцать часов. Показания свидетелей косвенно подтверждают, что владелец автомобиля был на улице Кецховели в это время, а не позже.

— Может, он в сговоре со своими свидетелями. Такое тоже бывает.

— Бывает, конечно, бывает. Но я хотел прежде проверить все по медицинской части.

— По медицинской части все в заключении.

Повесив трубку, я перечитал протокол допроса. Если Костанян придумал, что авария произошла примерно в двенадцать, то зачем ему было показывать, что он видел труп? Почему он не умолчал о трупе? Может быть, потому, что он не знал, какими сведениями мы располагаем. Он ведь недоумевал, как мы вышли на него, значит, считал: мы докопаемся, что он не мог не видеть трупа. Или он знал, что убийство произошло между часом и двумя, и решил запутать следствие. С какой целью? Чтобы выгородить себя? Если Костанян хотел выгородить себя, то зачем ему было признаваться, что авария произошла на улице Кецховели? Почему он не назвал другую улицу? Он признался легко. Мне не пришлось даже выкладывать перед ним отслоившуюся от автомобиля краску и кусочки стекол. Причина тут могла быть одна — Костанян не знал, какими уликами против него мы располагаем. Его показания были похожи на правду, но что-то меня смущало в них. Я вспомнил любимое выражение одного моего приятеля: одеяло лжи, сшитое из лоскутов правды. На главный вопрос — мог ли Костанян убить Долидзе — я ответил утвердительно. Но если Костанян говорил правду, положение Саркиса Багиряна ухудшалось. Алиби Багиряна становилось несостоятельным. С одиннадцати до двенадцати ночи он болтался неизвестно где.

Зазвонил телефон.

— Бакурадзе слушает, — сказал я в трубку.

— Заридзе вас приветствует, — услышал я. — Зайдите ко мне, прошу вас.

В некотором роде это был успех. Заридзе воспользовался телефоном, чтобы вызвать к себе, а не прислал курьера.

Заридзе был не один в кабинете.

За приставным столом сидел старший сын Долидзе — Важа.

Заридзе жестом предложил свободный стул.

— Жалуются на ваши действия, товарищ майор, — сказал он.

— На какие именно?

— Молодой человек сам вам скажет.

Важа Долидзе неприязненно смотрел на меня.

— Суть моей жалобы заключается в следующем. Вместо того чтобы искать убийцу, вы копаете под убитого. Своими действиями вы бросаете тень на честное имя моего отца.

— Какими именно действиями? — спросил я.

— Зачем, например, вам понадобилось копаться в военных документах отца? Какое отношение они имеют к расследованию? Теперь весь город будет болтать, что милиция проверяет прошлое отца. Дойдут до того, что будут спрашивать друг друга, а был ли Котэ Долидзе на фронте.

— Меньше говорите об этом, и не будут ничего болтать.

— Здесь не Москва. Здесь на виду каждый шаг человека, особенно чужого. Почему забрали документы отца?

— Это обычная следственная практика. В ситуации, когда нет следов, необходимо побольше узнать об убитом. Тогда можно понять мотивы убийства. А это, в свою очередь, облегчит поиск убийцы. Нельзя прыгнуть, не упираясь ни во что.

— Не знаю, кого вы ищете. Вы же арестовали Багиряна.

— Багирян не арестован.

— Я в ваших тонкостях не разбираюсь. Если хотите, ищите другого. В конце концов, вы выполняете служебный долг. Мой долг — защитить честное имя отца. Я не позволю осквернять его память. Я буду жаловаться выше.

— Вы имеете право жаловаться, а я вести расследование так, как сочту необходимым.

— Мое заявление у вас, товарищ прокурор. — Важа Долидзе поднялся. — До свидания.

Когда он ушел, Заридзе выдвинул ящик стола и достал лист бумаги, исписанный мелким почерком. Это была жалоба Долидзе.

— Нехорошо получилось. Нехорошо, — вздохнул он. — Я надеялся на вашу гибкость. Дипломат из вас неважный. Не хотел принимать жалобу, но, не обессудьте, пришлось.

— В моем послужном списке таких жалоб наберется штук двадцать, — сказал я.

— Мне нравится усердие, с которым вы ведете расследование. Но объясните, чего вы добиваетесь?

— Я пытаюсь понять, за что убили Долидзе.

Жалоба Долидзе лежала на столе.

Только сейчас я обратил внимание на то, что лист бумаги был гладкий, без складок. Значит, Важа Долидзе не принес его в кармане. Правда, он мог его принести вложенным в газету или в папке. Но Важа Долидзе ничего не держал в руках. Он написал жалобу в кабинете, очевидно не без подсказки Заридзе. Я улыбнулся.

— Спасибо за постоянный стол в ресторане.

— Что, они выделили постоянный стол? — Заридзе развеселился. — Я им таких указаний не давал. Я только сказал, что стол должен быть хорошим. Они буквально поняли меня. Как вас кормят?

— Очень хорошо.

Я направился к двери.

— Да, как выяснилось, у Саркиса Багиряна есть сообщник, — сказал Заридзе.

От неожиданности я споткнулся.

Он ждал, что я скажу. Я же лихорадочно прокручивал в памяти разговор с Багиряном. Порой он кричал, но, когда речь зашла об Ахмете Расулове, понизил голос и говорил чуть ли не шепотом. Услышать его мог только человек, стоявший за дверью. Я вспомнил, что, выйдя из изолятора, я чуть ли не столкнулся в коридоре с капитаном Абулавой. Тогда я не придал этому значения. Мне в голову не приходило, что капитан Абулава может опуститься до подслушивания.

— Я вижу, для вас это неожиданность, — улыбнулся Заридзе. — Поговорите с Абулавой.

— Обязательно, — сказал я вместо слов, которые вертелись на языке, и вышел.

Больше всего меня огорчало, что в глазах доверившегося мне Саркиса Багиряна я буду выглядеть человеком, не сдержавшим слова. Я не только не добился освобождения Багиряна, но и подвел его, хотя и невольно.

Постучавшись, в кабинет вошел капитан Абулава.

— Вы чем-то расстроены, товарищ майор? — спросил он.

Мне хотелось швырнуть в него неподъемный сейф.

— Нет, — ответил я.

— Надо сделать перерыв.

— Что, уже время обеда?

— Я хочу кое-что показать… Идемте. Прошу вас.

Мы спустились в подвал. Там оказался тир. Он был оборудован примитивно, но Абулава явно гордился им.

— Неплохая идея использования подвала? — спросил он.

Идея, конечно, принадлежала ему.

— Неплохая, — ответил я и повернул к выходу, решив, что экскурсия на этом закончилась.

— Товарищ майор, постреляем? — сказал Абулава, вытаскивая из кармана пистолет. Не дожидаясь моего ответа, он, почти не целясь, выстрелил в мишень три раза. Даже издали видно было, что он попал в «яблочко». — А теперь вы.

Я стреляю неплохо, но вступать в состязание не было никакой охоты. Я не мог и отказаться — Абулава наверняка решил бы, что я боюсь проиграть. Проигрывать ему мне тоже не хотелось.

Абулава наверняка принадлежал к числу тех кавказцев, кто силу и ловкость в мужчине ценит не меньше, чем ум. Жаль, конечно, что я не мог выбить из его руки пистолет. Он неправильно меня понял бы… Впрочем, подумал я, хорошо стрелять должен каждый сыщик. В углу подвала лежали столярные инструменты, среди которых я разглядел широкий нож с деревянной ручкой. Видимо, оборудование тира еще не закончилось. Я поднял нож и метнул в мишень. Он попал в центр. Изумленный капитан только и смог произнести «Ого!». Я же, сконфуженный своим мальчишеством, пробормотал: