— Извини, я должен идти в горотдел, — сказал я.

Дверь в кабинет была заперта.

— Идет допрос Давиташвили, — объяснил дежурный лейтенант.

— А где Абулава?

— Не знаю.

— Саркис Багирян не возвращался?

— За ним охотится сержант Гегечкори. Таков приказ! — Лейтенант пытался иронизировать.

— Охотится! — По мне в самый раз было как следует выругаться. — У вас здесь что? Заповедник?

Лейтенант улыбнулся.

— Сразу видно, что вы не охотник, товарищ майор. В заповеднике охота запрещена.

— Вот именно, — зло сказал я и направился в свой временный кабинет.

Несколько минут я неподвижно сидел за столом, не зная, что предпринять. Потом я решил полистать «дело» в надежде обнаружить свою ошибку. Я открыл сейф. Он был пустым. Сначала я испугался, но через секунду сообразил, что дело у Заридзе. У меня был один ключ от сейфа. Я полагал, что существует и второй, но не придавал этому особого значения. Теперь я понял, что напрасно.

Я поднял трубку и набрал номер Заридзе. Он не ответил.

Я попытался разобраться, почему Заридзе изменил свое первоначальное намерение во что бы то ни стало доказать виновность Багиряна. Что-то невероятное произошло в мое отсутствие. Абулава или Бадридзе, скорее Абулава, обнаружил серьезную улику против Давиташвили…

Открылась дверь, и в кабинет вошел капитан Абулава.

— Здравия желаю, — сказал он смущенно.

— Добрый день, — буркнул я.

Капитан помялся. Я решил, что он пришел оправдываться и не знал, с чего начать.

— Начните с конца, — предложил я.

— То есть? — спросил он.

— Давиташвили признался?

— Нет. Но Заридзе надеется…

— Что, неопровержимые улики?

— Давиташвили выплатил семье Долидзе карточный долг — две тысячи рублей.

Это была не прямая, а косвенная улика. Но она настораживала. Главному врачу негде было взять такую сумму, разве что из тридцати тысяч, принадлежавших Долидзе.

— Остальные двадцать восемь тысяч нашли? — спросил я.

— Нет.

— И это все?

— Нет. Четырнадцатого числа Давиташвили не сидел с двадцати двух тридцати в городском саду сорок пять минут. Он ушел оттуда в двадцать два сорок к гостинице, обогнул ее и, естественно, оказался на улице Лермонтова. Как вы знаете, она параллельна улице Кецховели и соединена с ней проходным двором, а двор находится в двух шагах от газетного киоска. За киоском Давиташвили исчез. От сада до улицы Лермонтова пять минут ходу. Накинем еще три минуты на проходной двор. В двадцать два сорок семь он уже мог поджидать Долидзе.

— Кто свидетель?

— Маро Тбилели, медсестра из больницы.

— Которая случайно слышала разговор Давиташвили с Долидзе?

— Какое там случайно! Она следила за Давиташвили, точнее, преследовала. Два года назад между ними был роман. С тех пор эта несчастная потеряла голову. Стоило ему пальцем поманить, она готова была идти за ним на край света. Помните, Давиташвили показал, что в ночь убийства он находился до шести утра у любовницы? Так это была она. Стыдилась признаться. Я ее спрашивал, зачем она следила за ним, унижалась перед ним. Сама не знает. Четырнадцатого она выследила Давиташвили в городском саду. Увидела, что вокруг ни души, и подошла к нему. Он быстро избавился от нее, пообещав прийти к ней ночью. Она сделала вид, что уходит домой, а сама спряталась, подозревая, что у Давиташвили свидание с женщиной. Через минуту Давиташвили поднялся со скамейки и направился на улицу Лермонтова. За киоском она потеряла его из виду… У Давиташвили расписка Георгия Долидзе на две тысячи.

— Допрашивали Георгия?

— Да, он признался, что получил от Давиташвили две тысячи рублей и дал ему расписку.

— Ну что ж, капитан, поздравляю с успехом.

Абулава нахмурился.

— Товарищ майор, а ведь в том, что у Давиташвили взяли подписку о невыезде и сейчас его допрашивают в качестве подозреваемого, виноваты вы и я.

— Я?!

— Нельзя было вам уезжать… Виноват, конечно, больше я. Но не скрывать же раздобытые сведения. Выложил их перед Заридзе. Они, хоть и важные, не доказывают вины Давиташвили. Прямых улик-то нет. Вину Давиташвили еще надо доказать.

— Я вас ни в чем не виню.

— Я себя виню. Не смог отстоять свою точку зрения. — Абулава горько усмехнулся. — Прощайте, товарищ майор.

— Не понял.

— Уезжаю в деревню. Пока на неделю.

— Не дурите. Давайте работать. Дел полно.

Капитан отрицательно покачал головой:

— Беспомощность унизительна для мужчины. Я, наверно, уйду из милиции.

Я разозлился. А я еще намеревался убедить Элиаву, что лучшего начальника горотдела милиции, чем Абулава, ему не найти, и хотел, чтобы Абулава, именно он, задержал убийцу, когда наступит развязка.

— Правильно сделаете! — сказал я.

Абулава открыл дверь и вышел.

Сумма выплаченного главным врачом долга не давала мне покоя.

Почему две тысячи, а не тысяча девятьсот? Примерно сто рублей Давиташвили выплатил еще при жизни Долидзе. Давиташвили был не тем человеком, который разбрасывается деньгами. Он не стал бы дарить семье Долидзе ни одной копейки, а тем более сто рублей. Но существовала расписка на две тысячи. Чем дольше я думал, тем очевиднее казалось это противоречие.

Георгий Долидзе был дома.

— Не ждали? — спросил я.

— Конечно нет, — ответил он. — Заходите, пообедайте с нами.

— Спасибо за приглашение. Поговорим здесь, на террасе. Когда Давиташвили возвратил долг?

— Вчера. — Георгий занервничал. — Я все рассказал вашему капитану.

— Сколько он возвратил?

— Две тысячи.

— Какими купюрами?

— Сторублевыми.

— Придется показать их мне.

— Зачем?

— Не задавайте глупых вопросов! Несите деньги.

— Пожалуйста, — невозмутимо сказал Георгий и ушел в комнату.

Теперь настала моя очередь занервничать. Какую сумму он принесет? Те ли это будут деньги, которые возвратил Давиташвили? В таком доме, как этот, всегда найдется пара тысяч рублей любыми ассигнациями.

Георгий отсутствовал пять минут — слишком долго, чтобы вытащить даже из тайника принесенные главным врачом деньги. Он вернулся в некотором замешательстве и протянул пачку сторублевых.

— Сколько здесь? — спросил я.

— Тысяча шестьсот, — ответил он. — Четыреста я уже потратил.

— На что?

— Мало ли на что?! Деньги мои. На что хочу, на то и трачу.

— Придется припомнить.

— Купил кожаную куртку.

— Еще одну?

— Да, еще одну. А что?

— У кого?

— У спекулянта..

— Когда?

— Сегодня утром.

— Георгий, ваше вранье мне изрядно надоело.

— Вы мне тоже надоели! Приходите в дом, когда взбредет в голову. Поесть человеку не даете. Сколько можно?! В конце концов, вспомнили бы о том, что мы пострадавшие! Я на вас жалобу напишу.

Я бы сдержался, если б он не размахивал руками перед моим носом и не брызгал мне в лицо слюной. Я схватил его запястье.

— Ты, жалкий врун, немедленно неси сюда справку, если не хочешь, чтобы я сейчас же отволок тебя в милицию.

— Какую справку? О чем вы говорите?

— Ту, которую главный врач больницы дал тебе, мерзавцу, в счет отцовского долга. Ту, которую ты собрался представить в институт как свидетельство того, что год работал санитаром.

— Не знаю я ни о какой справке!

— Ах, не знаешь! — Я потащил его к лестнице. — Идем, мерзавец! Сейчас весь город увидит, как сына Долидзе волокут в милицию. И не только увидит, узнает за что!

— Не надо меня тащить! Отпустите руку!

— Не надо так не надо. Где справка?

— У меня, у меня. Отпустите же руку!

Этот подонок держал справку при себе. Он вытащил ее из кармана джинсов.

Спускаясь по лестнице, я услышал скрип двери и вслед за ним голос Георгия:

— Иди в дом, девчонка!

Его внезапно прорезавшийся баритон звучал грубо и властно, как и подобало голосу главы семьи Долидзе.

Маро Тбилели я нашел в комнате медсестер. Она стояла у окна и плакала. Это была миловидная брюнетка лет тридцати.