— Можно взглянуть на деньги?

— Взглянуть? Пожалуйста. Сейчас. Ашхен! Покажи нам деньги Галактиона.

Ашхен принесла газетный сверток.

— Иди, Ашхен-джан. Я же тебе сказал, у нас мужской разговор.

Женщина послушно удалилась.

В свертке были одни мятые пятерки и десятки.

В гостинице дежурил знакомый администратор Тариэл Джандиери. Я не мог понять системы его дежурства. Полчаса назад, когда я выходил из гостиницы, за стойкой стояла женщина.

— Ключ? — спросил он.

— Нет, — ответил я.

— Дама не возвращалась, — сказал он.

— Газеты, — попросил я.

— Вчерашние тоже здесь, — протягивая кипу газет, улыбнулся он.

— У вас хорошая память. Вы не могли бы уделить мне несколько минут?

Джандиери дежурил в ночь убийства.

Он вышел из-за стола. Мы уселись в кресла.

— Дама выходила в ту ночь из гостиницы?

— Выходила в час.

— А вернулась когда?

— В половине второго.

— У вас что, скользящий график дежурства?

— Да, скользящий.

— В котором часу вы приступили к дежурству четырнадцатого?

— В десять вечера.

Я напряг память. Вечером четырнадцатого октября я рано поднялся в номер. Потом, было уже темно и в гостинице горели лампы, я спустился вниз, чтобы расплатиться, так как собирался уехать на рассвете. За стойкой стояла женщина. У меня была подсознательная уверенность, что это происходило после десяти. С абсолютной точностью я помнил, что на часы я не смотрел. Откуда же возникла уверенность?

— Извините. Спортивная передача, — сказал Джандиери, вскочил, дотянулся до репродуктора и прибавил громкость.

По радио передавали спортивные новости. Диктор сообщил, что советские дзюдоисты победили в товарищеском матче японцев, и назвал фамилии спортсменов.

Вдруг я понял, откуда возникла у меня уверенность. В тот вечер репродуктор тоже был включен — передавали последние известия. Когда я расплатился, дикторы перешли к сообщениям из-за рубежа. Значит, по местному времени было примерно без четверти одиннадцать, время, когда к гостинице приближался Котэ Долидзе.

Джандиери вернулся к креслу.

— Ради бога, извините. Молодцы наши ребята. Когда-то я сам боролся…

— Так вы говорите, что приступили к дежурству в десять?

— Да, в десять.

— А когда ушла ваша сменщица?

— В начале двенадцатого. При пересменке мы всегда задерживаемся.

— Вы не выходили из-за стойки?

— Выходил. В ресторан. Хотел взять пару бутылок «Боржоми». У меня иногда бывает изжога. Галактион, официант, сказал, что у него нет ни одной бутылки. Попроси, говорит, у Константина Григорьевича. Может, из личного запаса, говорит, даст. Неудобно было обращаться к Константину Григорьевичу из-за минеральной воды. Да он и не любит, когда к нему обращаются с просьбами. Поднялся все-таки по лестнице. Смотрю, дверь в кабинет прикрыта. Слышу тихие голоса — мужской и женский. Ну и постеснялся я. Повернулся и пошел вниз.

— В кабинете спорили, ссорились?

— Нет-нет, мирно говорили.

— Где был Галактион, когда вы спустились вниз?

— Не знаю. Куда-то исчез. Я его не нашел. Подождал немного. Потом вернулся в администраторскую.

— Что в это время передавали по радио?

— По радио? Какую-то музыку. Не помню. Почему вы спрашиваете про радио? А-а, догадываюсь. Я могу точно сказать, который был час. Пять минут двенадцатого. Жужуна, моя сменщица, недовольно сказала, что уже пять минут двенадцатого, а она еще в гостинице.

— Значит, вы отсутствовали двадцать минут?

— Почему двадцать? Минут десять.

— Когда вы вошли в ресторан, что Галактион делал?

— Считал выручку за своим столом.

— Посетителей не было?

— Ни одного. Свет в зале уже не горел. Иногда ресторан закрывают рано, хотя официально он работает до одиннадцати. То продуктов нет, то посетителей.

— Как выглядел Галактион?

— Уставшим. Зевал. Работа у него какая? А днем в ресторане было полно посетителей.

— Не заметили ничего необычного?

— Вроде нет.

— Как вы думаете, почему Галактион сам не попросил у Константина Григорьевича «Боржоми» для вас?

— Трудно сказать. Может, устал, может, не хотел из-за меня просить. Кто я для него?

— Насколько я знаю, Галактион человек услужливый.

— Вы правы. Он услужливый.

— Вы сказали, что днем в ресторане было полно посетителей.

— Да, я обедал с друзьями. Видел Долидзе. В последний раз.

— Вы знали его?

— Здоровались, когда он приходил в гостиницу или встречались на улице.

— Далеко сидели от него?

— Через стол.

— Главного врача больницы вы тоже знаете?

— Давиташвили мой дальний родственник, но он со мной не общается. Считает это ниже своего достоинства. Разного круга люди.

— Вы видели его в тот вечер?

— Видел. По-моему, даже дважды.

— Поясните, пожалуйста.

— Понимаете, когда я спустился по лестнице и ждал Галактиона, дверь рядом с туалетом приоткрылась. Лампа в коридоре не горела. В темноте я не очень разглядел человека, который хотел войти, но мне показалось, что это Давиташвили. Похоже, он — ну тот, который хотел войти, — раньше заметил меня, чем я его, я ведь стоял в полосе света, и быстро прикрыл дверь. Я не придал этому значения. Дверь та ведет на черный ход. Как я слышал, Давиташвили пользуется им, когда задерживается в гостинице за картами. Не хочет, чтобы родственники узнали о его слабости. Я так думаю. Он, наверно, считает меня болтуном.

— А когда вы видели его во второй раз?

— Примерно в четверть двенадцатого. Вошел в гостиницу с улицы как ни в чем не бывало, кивнул и поднялся на второй этаж.

— Для того чтобы воспользоваться черным ходом, необходимо пройти через ресторан?

— Необязательно. Здесь такая путаница с этими ходами. Пойдемте, я вам покажу, как можно пройти к черному ходу, минуя ресторан.

Джандиери провел меня по коридору первого этажа к двери, скрытой от глаз шторой из зеленого сукна. Дверь была заперта на замок, как и в тот день, когда мы с Абулавой ее обнаружили.

— У вас есть ключ? — спросил я.

— Сейчас принесу, — ответил он.

— Впрочем, не надо, — остановил я Джандиери. — Достаточно было узнать, что ключ есть и у него.

Мы вернулись в вестибюль.

К гостинице подъехала черная «Волга» с желтыми фарами и антенной на крыше.

— Это за мной, — сказал я. — Спасибо за беседу.

Я вернулся из Тбилиси совершенно разбитый. После того как мы закончили все дела, подполковник Габелия пригласил меня к себе. Для ужина было слишком поздно, но его жена все равно накрыла стол и потчевала нас до двух ночи.

Войдя в номер и скинув куртку, я позвонил Элиаве.

— Куда ты запропастился? — Голос у секретаря горкома был недовольный.

— Ездил в Тбилиси, — ответил я, одной рукой держа трубку, другой снимая с себя рубашку.

— Вот это меня и удивляет. В решающий момент ты уезжаешь!

— Я ездил по делу. Что тут удивительного?

— Я не считаю, что ты был обязан информировать горком о каждом своем шаге, но о принятом решении мог сказать мне.

Я ничего не понимал.

— Ты о чем, Элизбар? Расследование еще не закончено. О каком решении может идти речь, когда убийца неизвестен?

— Уже известен.

— Ты шутишь.

— Нет, Серго.

— Кто?

— Главный врач больницы. Давиташвили. Я полагал, что ты в курсе дела.

По моим заключениям Давиташвили не был причастен к убийству. Значит, обнаружились улики, и значит, я что-то важное упустил. Неужели я ошибся? Внезапно я поверил в то, что допустил просчет. Вся моя изнурительная работа была напрасной, никому не нужной. Я устало опустился в кресло. Элиава продолжал говорить, но я не слушал его.

Ничто так не травит душу, как собственный просчет. Его можно объяснить только своей глупостью и никчемностью, но не объективными причинами.

— Алло! Алло! — крикнул Элиава в трубку.