— Идемте.

Я вышел за ней из комнаты. На веранде она подвела меня к запертой двери, отомкнула ключом замок и распахнула створку.

— Входите.

Я растерялся.

— Знаете, лучше, если вы сами…

— Я не переступала порога этой комнаты три года и не сделаю этого.

Я не мог решиться войти в комнату Сирадзе в отсутствии хозяина и тем более копаться в его вещах. Это было бы несанкционированным обыском.

Неожиданно что-то в комнате привлекло внимание Нателы Аполлоновны. Забыв о своем принципе, она перешагнула порог. Я заглянул в комнату. На тахте стоял раскрытый чемодан с вещами.

— Он собирался съехать. Я же вам говорю, сегодня у него одно на уме, завтра — другое, — сказала Натела Аполлоновна, ощупывая вещи в чемодане.

— Когда же он собрал вещи?

— Наверно, в среду. Со среды он не появлялся в доме. — Рука ее задержалась на рубашках, а через секунду она вытащила из-под них коробку, затем целлофановый пакет с письмами. — Здесь и материнские письма.

— В коробке тоже письма?

— Ордена.

— Можно на них взглянуть?

Мы вернулись в большую комнату.

— У вашей свекрови были драгоценности?

— Вы смеетесь? Если бы не покойный Котэ Долидзе, она с голоду умерла бы. Сынок не баловал ее вниманием. Свекровь в войну все свои драгоценности распродала. Осталось только одно кольцо с бриллиантом. С ним она не расставалась до конца своих дней. Память о муже. Теперь его носит эта белая шлюха.

— Может быть, это слухи?

— Сама видела.

— Когда?

— В среду.

Среда была днем, когда я беседовал с Ворониной в городском саду.

— Вы случайно встретились с ней?

— Конечно, случайно. Моим глазам вообще бы не видеть ее, бесстыжую. Я возвращалась домой от больного. Около гостиницы вижу: идет, потупив взор, как невинная. Я ее по кольцу узнала. Плюнула ей в лицо и сказала, кто она есть. Вы думаете, она хоть слово произнесла? Утерлась и побежала в гостиницу. Наверно, жаловаться на меня.

— В какое это было время?

— Кажется, в восемь вечера. Не помню. Я была сама не своя. Думаете, легко мне так себя вести?!

— Я вас понимаю.

— Как вы можете меня понять?! Для этого надо быть женщиной.

Я открыл коробку. В ней лежали ордена, медали, удостоверения и планки в четыре ряда. Сирадзе хорошо воевал. Я разложил ордена и медали в той последовательности, в которой были соединены планки. Или меня подводила память, или я уже фантазировал… Мне показалось, что точно такие же ордена и медали были у Долидзе. Я перелистал свой блокнот, но нужной записи не нашел.

— Я должна идти к больному, — сказала Натела Аполлоновна.

— Как же с письмами?

— Вы оставайтесь. Я скоро вернусь.

— Я возьму письма и буду ждать вас во дворе.

— Как хотите. — Натела Аполлоновна стала складывать в сумку коробку со шприцами и лекарствами.

— Константин Григорьевич давно играет в карты?

— С сорок пятого года.

— Он сам говорил вам об этом?

— Нет. Я слышала, как он клялся матери, что никогда больше не возьмет в руки карты. Знаете, кто научил его играть? Котэ Долидзе. Они ведь были друзьями еще с детства, с довоенных лет. Покойный играл, как все играют. А этот терял голову.

— В сорок пятом он ведь всего неделю или две провел в Натли.

— Дурные привычки прилипают к человеку быстро, если у него на то предрасположенность.

Мы вышли из дома.

— Скажите, Натела Аполлоновна, вы чем-то больны?

— Да, больна. Ненавистью.

Я выбрал место за деревьями в глубине двора и стал читать письма.

Я был уверен, что рецепт выписан рукой Веры Васильевны. Я хорошо запомнил ее почерк — буквы как солдаты, выстроенные по ранжиру. Записка, оставленная ею Сирадзе, стояла перед моими глазами. Но меня приучили к тому, что даже не вызывающая сомнения мелочь проверяется и перепроверяется.

В гостинице вторые сутки подряд дежурил Джандиери: заболела сменщица. Он долго искал карточку Ворониной, и я с тревогой подумал, что ее могли уничтожить. На администраторском столе лежала связка ключей. Судя по количеству, ключи были от гостиничных дверей. Наконец Джандиери нашел карточку. Достаточно было беглого взгляда, чтобы узнать почерк Веры Васильевны.

— Я возьму карточку. А ключи вы не могли бы дать мне на некоторое время?

Джандиери протянул мне связку. Поднявшись в номер, я стал сличать почерки. Раздался телефонный звонок. Я схватил трубку.

— Куда ты пропал? — спросил подполковник Габелия. — Третий раз звоню. Свердловск ответил. Записывай.

Я исписал две страницы блокнота.

Как только я повесил трубку, телефон снова зазвонил.

— Поступила телефонограмма из архива. К сожалению, ваши подозрения подтвердились, — сказал военный комиссар.

— Бегу к вам.

Из военкомата я вернулся в гостиницу через полчаса.

Теперь мне необходимо было все тщательно обдумать. Я сбросил ботинки и прилег на кровать.

Спускаясь в ресторан, я все еще испытывал стыд за свою недогадливость. Почти два дня я ломал голову над вопросом, чьи голоса слышал Джандиери из кабинета Сирадзе. Я анализировал и выстраивал версии. А все было так просто. Уму непостижимо, как я сразу не понял, что Джандиери слышал голоса дикторов. В тот момент, когда он поднимался по лестнице, по радио началась передача программы «Добрый вечер». В кабинете приглушенно работал приемник, создавая иллюзию присутствия там людей. Транзисторный приемник «ВЭФ» стоял на письменном столе. Это я хорошо помнил…

Ресторан пустовал.

Галактион пил чай за своим столом. Он недобро покосился на меня. Я взял стул и подсел к столу. Он отодвинул стакан в подстаканнике.

— Что вы от меня хотите? Почему вы меня преследуете?

— Кого же надо преследовать, Галактион? — спросил я, поглаживая темное серебро подстаканника.

— В-вы должны знать кого. В-вам за это д-деньги платят.

— Вы становитесь неучтивым, Галактион. Но бог с вами! Кто выходил без четверти одиннадцать в ночь убийства Долидзе в ту дверь? — я указал пальцем на дверь рядом с туалетом и лестницей.

— Н-не знаю, — выдавил он из себя.

— И не знаете, кто входил в одиннадцать?

— Н-нет.

— Приходила ли сюда в тот вечер Вера Васильевна?

— Н-нет.

— Ну хорошо. Нет так нет. А теперь, Галактион, скажите, где вы находились с той минуты, как послали Джандиери в кабинет Сирадзе? Только не говорите опять, что вы спали!

Галактион молчал.

Я пододвинул к нему стакан в серебряном подстаканнике.

— Этот стакан стоял тут же четырнадцатого числа, не правда ли?

Он испуганно заморгал. Его ресницы отсчитывали секунды, как часы на электронном табло. Наконец Галактион перестал моргать. Он понял, что скрывалось за вопросом, и отрицательно покачал головой. Он не верил мне.

— Да, Галактион, да! Теперь вы будете говорить?

Он молчал.

— Да не молчите, черт бы вас побрал! — Я взял себя в руки. — Слушайте, Галактион, как все было. Когда Джандиери поднялся на площадку перед дверью кабинета, вы напряженно ждали. Вы хотели кое в чем убедиться. Но Джандиери оказался более робким, чем вы думали, и не стал стучаться в дверь, тем более входить в кабинет. Когда же он повернул назад, вы побежали в туалет. Верно?

Галактион кивнул.

— Вас тошнило.

Он снова кивнул.

Пора было переходить от утверждений к вопросам. Малейшая ошибка в предположениях могла мне дорого обойтись.

— Как долго вы были в туалете?

Галактион словно не слышал вопроса.

— М-меня х-хотели, — у него перехватило дыхание, — отравить?

Я не ожидал такого страха от Галактиона. Мысль о том, хотели его отравить или нет, напрочь завладела им. Теперь он как одержимый будет выяснять это, подумал я. Не говоря Галактиону о намерениях человека, бросившего в стакан с чаем транквилизатор, или прямо утверждая, что его хотели отравить, я сумел бы наконец добиться признания официанта. Но над профессиональными уловками верх взяла жалость к Галактиону, хотя как раз ее он меньше всего заслуживал.