– Где шлялась? Сергей приходил, говорил, ты там с мужиками сидела… Это что? Ты что, пьешь? Сбрендила? – он стал хватать стакан и все пролил, а у меня так все болит, так колотит, дышать невыносимо, а он тут орет.

– Что тут делает твой Сергей? И это не мужики, а бабушкин друг дядя Леша…

– Сама знаешь что, только зубы мне не заговаривай, Леше лет шестьдесят, а этим по двадцать…

– Егор, отвали, нет у меня на это сил… – ну и Надька его уже прискакала и приклеилась к нему разваренным пельменным тестом.

– Бухает уже? Ремня бы ей и домой, этой твоей родственнице… – но я не слушала их, а пошла на тусующуюся в музыке поляну, все лучше, чем их слушать.

Выползла на свет от костра и нескольких фонарей, облокотилась о кривое погибшее дерево, немного потусуюсь и полезу спать, а завтра с рассветом уеду, но сейчас остаться одной в темной палатке никак не смогу. Вот если бы напиться и забыться, другое дело, и хотя я сделала только глоток, чувствовала, как в груди стало тепло и мягко. Ромка видимо тоже пил шампанское, подошел ко мне навеселе и притянул за шею, как раз заиграла томительно-лирическая хрень, и он потащил меня на медляк. Вообще-то никто не танцует, но Ромке видимо уже все ровно, а я-то даже побрыкаться от него не успела, как вылетела Бабочка и начала его от меня оттягивать, повисая на локте:

– Лена, отвяжись, так мне надоели твои припадки! Иди на хрен… – Ромка выдал бедной девице аванс.

Но Бабочка на эти слова развернулась и треснула меня по лицу, куда попало, не сильно, а у меня реакция мгновенная, ответила я ей быстрее, чем подумала. Бабочка отшатнулась и взялась за нос, тут же подскочила Пенка, она покрупнее всех будет, и стала пихать меня в грудь как когда-то Алена, со всей дури, выталкивая с зоны света, и этой я тоже врезала в нос почти автоматически. Пенка заорала, перестала пихаться и отвернулась.

– Больная сука! Уродина! – визжала она на всю поляну, а руки уже в крови.

– Ты нос держи, а то совсем сломаю, достали вы меня… – я развернулась и пошла в лес, никого не видя. Ванька меня догнал:

– Ты как? – я не останавливаюсь и быстро иду, лишь бы уйти.

– Нормально, за дур волнуйся и за ними следи, я правда им обеим носы сломаю или еще чего, если подойдут еще раз, все, у меня на них терпения не хватает! Иди, Вань…

И я вообще ушла, ушла далеко за лиственный бор, пока еще кто-нибудь не начал меня теребить своим дурным вниманием. Сначала в деревьях темно и непроглядно, но потом лес становится тоньше, и полная Луна освещает все вполне сносно, наверно на полнолуние у психических все и обострилось. Пенки-Бабочки прям как с цепи сорвались! Иду повыше по пролеску, там отсижусь немного, и только хотела присесть под елкой, как услышала шарканье, сразу решила, что набрела на парочку и уже развернулась, чтобы уйти потактичнее и побыстрее, так глаза в глаза попала в Егора. Лежит верхом на Шевельковой, у той все порасстегнуто, телеса белеют местами, и процесс прямо скажем ключевой кажется совсем наступил, так что драку мою с девицами Егор явно не видел. Развернулась от них, резко отскочив за кустистые тени, и галопом в лагерь, снова на поляну вернулась и ищу глазами Антона. Он сидит по-прежнему с бутылкой, а рядом мокрая, умытая Пенка, подхожу к ним напрямую, она от меня шарахается, реально отскакивает и все молча, сажусь самовольно с Антоном, забираю у него бутылку и делаю жадный глоток, и еще один, бутылка-то еще почти полная, газировка холодная, и это так меня обнадеживает:

– Я заберу, – говорю я Антону, кивая на бутылку в моей руке.

– Обнаглела, – все же прокомментировала мои действия бесстрашная Пенка, но отсела от меня еще подальше.

– Отвали, и чтоб не слышно, ясно? – смотрю на нее и отпиваю еще, видимо Антон шампанское где-то в реке отмачивает, это вновь открытое совсем ледяное; оглядываюсь, ни Бабочки, ни Валевского, а Антон веселится.

– Нет, ну ты меня реально радуешь, ты казалась всегда даже слишком воспитанной, не знал, как к такой подойти, а тут разбитые носы кругом!

– Антон, давай без комментов, просто спасибо, сейчас напьюсь и снова стану воспитанной… – а сама пью жадно, пока опять какая хрень не случилась нужно быстрее напиться.

Делаю глоток за глотком и почти успокоилась: «Все хорошо, все идет так, как надо, завтра я уеду, а сегодня вырублюсь и забуду все», – твержу в себя мантру. Егор хватает меня со спины за руку, выкручивает через поваленное бревно и тащит за палатки, видимо я немного охмелела и подобрела, начала хихикать, глупо или нервно – уже не разберешь, он вцепился в меня одервенело и что-то говорит в ухо, а я ничего не понимаю, музыка громкая, уху мокро и ничего не слышно, говорю ему:

– Ты чего Надьку в лесу полуголую кинул? Вот сейчас маньяк ее и достанет, он блондинок любит… – на что Егор вообще взял меня за локти и тряханул, пытается смотреть на меня, но тут темень-выдри-глаз и вообще мне уже больно.

– Ты что несешь, какой маньяк? Кто тебе сказал? Ну-ка, смотри на меня! – он дергает снова очень больно и грубо, и у меня появляется слеза, какой ужас, я пугаюсь своей слабости.

– Иди ты на хрен, Егор! Понял? Иди на хрен и не смей меня трогать, никогда больше, козел! Ненавижу… – выпутываюсь из его деревянных ручищ, а он держит и держит.

– А что я делать должен, а? Мне что делать? Что я тебе, пионер? – крутит меня брыкающуюся и не отпускает.

– Ты козел, а не пионер, отвали, нос сломаю, вот честно, достал уже! – и я замахнулась освобожденной рукой, он меня отпустил, а я вернулась к Антону, взяла бутылку и отпила снова.

– Чего хотел? – Антон обернулся и смотрит вслед Егору, который широкими шагами, отпинывая по ходу хлам под ногами, пошел к костру.

– Сказал, что отправит домой, если я буду драться и бухать… – это были слова Надьки, но какая разница?

– Слушай, а поехали со мной, я завтра с нашей тарантайкой в город, поехали? На хрена тебе весь этот цирк? Мне в Москву на днях улетать, так в кино сходим… – он повернулся ко мне, озаренный своей идеей.

– Поехали, но я еду не с тобой, у меня дела, и в кино не пойду… – взяла его и отвернула от себя, не грубо, но очевидно, что «никаких романтиков» крутить я с ним не буду.

– Ну, давай без кино…

– Давай без давай…

Но Антон ничего не понял, наклонился и поцеловал в губы, я-то от него отскочила и даже смешно стало, стою и хихикаю согнувшись, видимо уже напилась, но оказывается Ромка уже нарисовался с мокрой Бабочкой на поляне, а тут такое! Ну, у него нервы тоже ни «к черту», он с разбегу падает на Антона и колотит куда-то, я уже и смеюсь, и икаю. Ванька их разнимает, куча-мала остается на поляне, а я, все же прихватив бутылку, иду к реке, пора и мне освежиться. Под гранитной плитой темно, но вода подсвечена фонарями из лагеря, у берега все растоптано в слякоть, устряпалась в грязюке вся, встаю на колени и почти целиком запускаю лицо в воду, отплевываюсь от теплой, прогретой жарким днем воды, но все равно становится холодно, и хмельной дурман сходит на нет.

К палаткам я просто не могу вернуться, обхожу наш утес вдоль речки и иду на Луну вдоль поднимающегося берега в горку, туристов здесь нет, глухо, да и для свиданий отчего-то место непопулярное, все бегают на «пшеничное поле», да я сама в эту сторону ни разу не ходила. Забралась на пушистый, очень теплый холм над речкой, от лагеря ушла беспечно далеко. Луна светит прямо на меня, огни костров остались за елками и соснами нереальными всполохами. Тишина, нет ни шорохов, ни любовников в кустах, удивительно, что и мошкары тут нет, слишком уж сегодня было жарко, видимо ее солнцем высушило, терпеть не могу эту адскую москитную взвесь, а тут немыслимый покой, хотя в лагере в низине у реки они клубятся стаями. Задремала или просто провалилась в пустоту, мне уютно, когда так долго я не слышу маньяка, он словно стал моей работой или общественной нагрузкой, всегда теперь думаю о нем, теперь все связано с ним, но не могу больше, сегодня я его забуду.