— Какой ты к черту инспектор, если не сможешь указать, от чего может возникнуть загорание! Домовладельцы в этих делах народ дотошный и твое невежество разоблачат в один момент, да еще и милицию вызовут.

Кузнецов промолчал. Зато в субботу, когда с него чуть ли не семь потов сошло, пока он отвечал на вопросы, брандмейстер наконец прогудел в усы:

— Теперь ничего, пойдет!

Были еще два обстоятельства, которые помешали сразу же пойти с проверкой пожарной безопасности. От осмотрщицы вагонов станции Алма-Ата первая поступило заявление, что неизвестный гражданин китайской национальности интересовался прохождением воинских эшелонов. Кузнецов разыскал женщину и попросил объяснить, как было дело.

— Да очень просто. После проверки состава шла я на пункт сдавать смену. Иду, значит, по путям. Вдруг догоняет китаец. По-русски складно говорит. Спрашивает, не проходил ли поезд. «Какой?». Отвечает, мол, возле Ташкента его друг-казах служит. Прислал письмо, что едет в командировку, но только не пассажирским поездом, а товарным. Я ему объясняю, что после войны в товарных поездах никто не ездит. Он даже растерялся и опять про письмо начал толковать: может, мол, с пушками или с танками. Напутал, говорю, твой друг чего-то, Он тогда извинился и ушел через пути прямо в город.

— А какой он из себя?

— Да, как сказать? Росту среднего. Лет может 25. Одет в черный костюм. На голове черная фуражка. Лицо... Да, собственно, и не успела разглядеть его. Вот как бы он про пушки не спросил, я бы и писать не стала.

Иван Григорьевич тепло поблагодарил осмотрщицу, хотя и был разочарован ее нехитрым рассказом.

Второй случай был еще обиднее. По свидетельству трех пожилых женщин неизвестный мужчина, как будто кореец лет 28-30, спрашивал в Тастаке про воинскую часть под предлогом, что у него заняли деньги два солдата. Выяснить, что это был за мужчина, не удалось, так как он успел уехать на трамвае.

Кузнецов знал, что никаких воинских подразделений в Тастаке не было, поэтому разыскал старушек и побеседовал с ними. Но ничего нового не узнал. На вопрос, почему женщины решили, что обращался к ним кореец, они охотно пояснили, что китайцы говорят, вроде как мяукают, а этот твердо так слова, выговаривал. Да и кожа у него светлее...

И вот шагает Иван Григорьевич по Кавалерийской. Обычная городская окраинная улица. Утопающие в садах дома. Узкие калитки. Свирепые тощие псы, лязгающие цепями. Внимательно настороженные хозяева показывают ему печи, дровяники, места, куда высыпается зола. Беглый осмотр электропроводки, примусов, керосинок, сараев.

В двух домах, несмотря на заискивание хозяев, пришлось составить акты. В одном — на неисправность электропроводки, в другом — на неправильное хранение керосина.

В доме Ван Шенгуна Кузнецова встретила русская женщина. Узнав о цели визита, она пригласила его зайти.

— Шура, тут к нам пожарник.

Китаец, сидевший за столом, отложил в сторону газету, поднялся.

— Хорошо. Я сам все покажу.

Иван Григорьевич осмотрел печь, сарай с углем и саксаулом, спросил, где хранится керосин. Слазил на чердак проверить разделку печных труб. После осмотра Кузнецов в сопровождении хозяина вернулся в комнату, чтобы сделать записи. Присев к столу, он с удовольствием вытянул гудящие ноги и, отодвинув газету, раскрыл тетрадь. День был жаркий, во рту пересохло. Иван Григорьевич попросил воды.

— Маша! Налей-ка товарищу чаю.

Кузнецов запротестовал, но хозяйка уже поставила перед мужчинами пиалы и разлила желто-зеленоватый напиток.

— Зеленый чай,— пояснил хозяин.— В жару после него пить меньше хочется.

Отказываться было поздно, и Кузнецов взял в руки пиалу. Кивнув на газету, он с любопытством спросил:

— Что новенького?

— Похоже, скоро в Маньчжурии большое наступление будет,— ответил Ван Шенгун.

Кузнецов не понял, на чьей стороне симпатии хозяина и ответил неопределенно:

— Нелегко это будет сделать теперь.

— Кто же говорит, что легко,— согласился Ван Шенгун.— Ведь чанкайшисты заняли всю индустриальную часть Маньчжурии и вытеснили наших в сельскохозяйственные или горно-лесистые районы севера и северо-востока. Да только времена теперь не те, что в 1932 году.

— А причем здесь 1932 год? — с интересом и некоторым недоумением спросил Иван Григорьевич.

Ван Шенгун задумался.

— Тут, видите ли, вот дело какое. В 1931 году японская Квантунская армия оккупировала Маньчжурию. Я тогда был бедным крестьянином и копался на своем огороде в деревне близ Чанчуни. Этот город японцы объявили столицей империи Маньчжоу-го и посадили в нем на престол императора Пуи — своего послушного ставленника. В то время все это меня мало касалось. Но были люди, которые говорили, что японцы — грабители и их вместе с Пуи надо выгнать.

Появился такой агитатор и в нашей деревне. Японцы пронюхали о нем и прислали из Чанчуни полицейский отряд с дюжиной своих советников. Жителей деревни собрали возле дома деревенского старосты. А тут еще оказалось, что накануне ночью на поселок японских колонистов по соседству с нашей деревней кто-то совершил нападение.

Японский советник через переводчика предложил выдать, как он сказал, «красных дьяволов» и смутьянов. В противном случае грозил сурово наказать всех поголовно. Крестьяне молчали. Тогда всех нас заперли в двух фанзах. Мужчин затолкали в одну, женщин с детьми в другую.

Наутро, не добившись ответа, японцы отобрали десять человек. Среди них были мой отец и старший брат. Всех их расстреляли на наших глазах.

Весь день мы стояли под палящим солнцем и смотрели на убитых. А на ночь нас опять загнали в фанзу. Кто-то сказал, что если мы не убежим, нас всех убьют. Нашли мы несколько палок, стали делать подкоп под стену. На наше счастье, земля была сырая и сделать лаз оказалось нетрудно. Несколько стариков отказались уходить. Пришлось связать их, заткнуть рты. Впрочем, это никого не спасло. Наутро всех оставшихся казнили.

Мы хотели укрыться в посевах гаоляна и ждать ухода карателей, но партизанский агитатор посоветовал немедленно уходить. Он оказался прав. Утром посевы подожгли. Я ш еще четверо пошли на восток в горы. Так я попал к партизанам. Скоро стал участвовать в засадах и боях. Японцы называли партизан хунхузами-бандитами и вели против них истребительную войну. Наш отряд несколько раз вырывался из окружения, уходил на восток. Наконец, нас прижали к советской границе. Мы дрались с японцами почти сутки, но вырваться так и не сумели. Ночью оставшиеся в живых переплыли через речку на советскую сторону. В этом бою я был ранен в ногу и в грудь навылет. Потерял сознание и как меня переправили, не знаю.

Советские врачи долго лечили меня, а когда я выздоровел, то попал в Казахстан. Я рассчитывал, что отсюда с помощью китайского консульства смогу вернуться в Китай, чтобы драться с японцами. Выдавал себя даже за солдата гоминдановской армии. Но в консульстве не очень-то торопились. Посоветовали подыскивать работу, жилье. Сослались на то, что Советское правительство заключило с Японией соглашение и поэтому не разрешает пока китайцам выезжать на родину. Не знаю, было ли такое соглашение, но консульские работники относились к таким, как я и советским китайцам, настороженно.

— Это почему же? — поинтересовался Кузнецов.

— Боялись нас. А может, презирали, как земляных червей.

Увидев в глазах Кузнецова недоумение, Ван Шенгун печально улыбнулся.

— Вам, советским, это странно. А ведь в гоминдановском консульстве на нас и сейчас смотрят так же. Вчера пришлось вот мне слышать, что тетушка Лю про вице-консула Чжан Цзяна рассказывала.

Кузнецов внутренне насторожился и опустил глаза на свою тетрадь. Ван Шенгун продолжал:

— Убирала она кабинет вице-консула и вымела из-под стола листок бумаги, вроде письма. Только письмо это валялось где-то в грязи: буквы наполовину расплылись. Так Чжан Цзян, как увидел этот листок, даже позеленел весь и закричал на тетушку Лю, что она глупая женщина, важные документы выметает.