Ну, тетушка Лю, конечно, обиделась и ответила, что это, мол, к ее башмаку бумажка прилипла, вот она ее и вымела. После этого Чжан Цзян вроде бы успокоился. Повертел бумажку в руках, посмотрел на нее со всех сторон и бросил на пол. Сказал, что у него такой бумажки и в самом деле не было, и, наверно, тетушка Лю притащила ее в дом своими башмаками.

— Может, и в самом деле так получилось? — спросил Кузнецов.

— Ну, тетушка Лю не такая неряха. А потом — как может бумажка прилипнуть к башмаку в сухую погоду?

— Ну, чего не случается,— как можно равнодушнее сказал Кузнецов. Посмотрев на часы, он спохватился.— Ох, засиделся я у вас. А ведь мне работать надо.

— Ничего, работа не волк, никуда не убежит,— заметил Ван Шенгун.— Да вы заходите как-нибудь. Просто так, поговорить.

— Работы много. Так что скоро вряд ли смогу зайти,— нерешительно ответил Кузнецов.

...Несколько дней потратил Кузнецов на отведенный ему щедрым брандмейстером участок. О всем замеченном он подробно доложил, и расстались они с пожарником друзьями. Итоги обхода участка, обсуждали также у Сухомлинова.

— Итак,— сказал Даниил Осипович,— мы получили пусть косвенное, но достаточно убедительное подтверждение: Чжан Цзян интересуется старой крепостью. И, по-видимому, это он посылал туда своего агента. К сожалению, мы пока не знаем, кто он.

— Кроме мальчишек, такого китайца никто не видел. А они никаких примет назвать не могли,— отметил Кузнецов.

— Но для чего ему понадобилось посылать к крепости сборщика утиля? — недоуменно спросил Мустафин.

— А он и не посылал. Старьевщик замешан здесь случайно,— возразил Иван Григорьевич.

— Может, случайно. А скорее всего идейка была подброшена мальчишкам именно в расчете на такую случайность,— предположил Мустафин.

— Если это так, то сделан умный, ход,— рассудил Сухомлинов.— С одной стороны, можно отвести подозрение, с другой — проверить, как мы будем реагировать. Впрочем, продолжайте.

— На мой взгляд,— сказал Кузнецов,— к этому случаю примыкает происшествие на станции Алма-Ата первая. Человек, который интересовался воинскими эшелонами, одет был точно так же, как неизвестный у старой крепости.

— О нем ничего выяснить не удалось? — спросил Сухомлинов.

— Нет, товарищ полковник,— виновато кашлянув в кулак, Кузнецов продолжал: — И наконец, сомнительный кореец в Тастаке. На нем опять же черная одежда. Смущает, правда, одно обстоятельство — речь. Одни утверждают, что незнакомец в черном говорит по-русски довольно плохо, другие — с сильным акцентом, третьи уверяют, что речь его четкая, правильная.

— А может, в Тастаке действительно был кореец? — усомнился Мустафин.

— Я не исключаю такой возможности. Однако, по-моему, это один и тот же человек.

— Если это разные люди,— заметил Сухомлинов,— задача ваша намного усложнится. Если же это одно лицо, то мы имеем дело с опытным и ловким противником.

Помолчав, полковник добавил:

— Если считать незнакомцев за одну личность, то бросается в глаза такое обстоятельство. Обращаясь к женщинам, мужчина располагает их к себе тем, что бьет на жалость и сочувствие. Далее. Он довольно искусно изменяет речь. Это говорит об осторожности и хитрости, противнику нашему не чужды психологические приемы.

— Да, это так, — признал Кузнецов.

— А на мой взгляд, в действиях на станции и в Тастаке значителен элемент авантюризма. Пойти на это может гастролер, который спешит, а риск оправдывает цель, — выразил свое предположение Мустафин.

— Мысль не лишена логики и интереса, Аскар Габбасович. Поэтому попрошу вас продумать меры по этой версии и завтра доложить мне, — приказал Сухомлинов и, обращаясь к Кузнецову, спросил: — А каковы ваши выводы по итогам обхода участка?

Сверяясь с тетрадью, чтобы не спутать фамилии, Иван Григорьевич стал конкретно, но по возможности четко, характеризовать тех, с кем ему пришлось в эти дни встречаться, беседовать. Пришлось, как он признал, и упреки выслушивать, и на вопросы отвечать.

Слушая Кузнецова, Даниил Осипович изредка что-то записывал на листке бумаги. После доклада Кузнецова полковник обратился к Мустафину.

— Ну, а у вас, Аскар Габбасович, что есть?

— Удалось установить, что в консульстве почти месяц жил китаец, которого все звали Ваня. Ушел, а вернее исчез, он из консульства, если наши данные верны, через день после визита незнакомца к старой крепости.

— Вот как?

— Да, товарищ полковник. Как стало известно, работники милиции по поводу проживания в консульстве постороннего лица обращались с предупреждением к консулу Инь Кенху.

— И что же?

— На вопрос, кто этот человек, консул пожал плечами я ответил, что фамилию его не знает, так как пригласил плотника не он, а вице-консул. Такую же неосведомленность проявили Чжан Цзян и секретарь Гао. Последний даже изумился, зачем ему знать этого человека. Работал он за питание и ночлег, зарплаты никакой не получал, в ведомостях не значился, ну и ему, мол, дела до него нет.

— Круговая порука, выходит? — побарабанил Даниил Осипович пальцами по столу. Закурил, пустил кольцо дыма, понаблюдал, как оно расплывается в воздухе. — Странно. Три работника консульства месяц общаются с человеком, кормят его, предоставляют ночлег и... не знают его имени. Этим «незнанием» они дают нам лишний повод к подозрению.

— Товарищ полковник, имени и фамилии этого человека, оказывается, не знают и повар с конюхом,— закончил Мустафин.

— Даже так,— Даниил Осипович повертел в руках карандаш, внимательно посмотрел на Мустафина.— Так говорите, что плотник Ваня исчез из консульства через день после появления неизвестного сборщика макулатуры у старой крепости?

— Так точно.

— Странное совпадение. Очень странное...

* * *

Постепенно в папке Ивана Григорьевича накапливались бумаги: справки, заявления, записи бесед, планы работы. Из всей этой писанины постепенно вырисовывалась не совсем еще ясная картина. Но делать какие-либо выводы Кузнецов не спешил, а продолжал методично проверять заявления, ходить в организации, на предприятия, беседовать с людьми. Он искал китайца, который у старой крепости собирал бумагу, неизвестного со станции Алма-Ата первая, корейца, что был в Тастаке.

У Ивана Григорьевича сложилось твердое мнение, что во всех случаях это был китаец лет 28—30, одетый в черный пиджак и штаны из дешевой материи, в черную фуражку. Толстогубый, большеухий. Но дни шли один за другим, а о китайце, которого разыскивал Иван Григорьевич, никаких сведений больше не поступало. Никто не знал, как его по-настоящему зовут, где он живет. Мустафин, правда, выяснил, что плотник Ваня тоже носил черные штаны, да и черная фуражка у него вроде была. Но это не было достаточно достоверно. Кузнецов понимал, что одежда — примета не очень надежная. Пиджак можно снять, брюки и фуражку заменить.

Ничего определенного не дала и разработка версии Мустафина о заезжем агенте. Запросы к пограничникам в свое время были направлены. Однако в интересующий период нераскрытых переходов через государственную границу не было.

«Видимо, мысль о маршрутном агенте придется отложить и пристальнее заняться поиском неизвестного среди местных китайцев,— решил Кузнецов.— Нужно проверять каждого из тех, о ком шел разговор у Сухомлинова. И опять же нельзя слепо подозревать каждого только из-за того, что он иностранный подданный, или человек без гражданства...»

Унывать Кузнецов не любил. Да и время, потраченное на поиски, дало свои результаты. Кое-что удалось узнать. Как-то, возвращаясь с работы, Кузнецов встретил Ван Шенгуна.

— Здравствуйте, товарищ инспектор,— обрадовался Ван.— Что не заходите?

— Работы много. Как вы живете, как у вас дела? — поинтересовался Кузнецов.

Ван Шенгун радостно заулыбался.

— О-о-о, дела шанго! Как говорят русские: на большой! Читали, как наши чанкайшистам в Маньчжурии дают?

— Читал, читал! — улыбнулся Кузнецов.