Лицо Цзина побледнело, в глазах появилась растерянность. Он не знал, что сказать. Простые на первый взгляд вопросы Кузнецова таили в себе опасность. И уйти от этой опасности было невозможно. Кузнецов внимательно посмотрел на Цзина и задал еще вопрос:

— А с кем вы встречались в аптеке возле Зеленого рынка в среду 21 мая?

Губы у Цзина беззвучно зашевелились. Такого удара он не ожидал. У музея Чжан Цзян к нему не подходил, а в аптеке, кроме старушек да провизорши, никого не было. Откуда же чекист знает все это? Может быть, ему давно все известно?

— Я жду,— властно бросил Кузнецов.

— Д-д-а-а,— стал заикаться Цзин.— Я должен был встретиться с человеком, который назовет пароль.

— Вас никто не принуждал к встрече. Следовательно, вы пришли на нее сами, по доброй воле.

— Да, сам,— чуть слышно проговорил Цзин.

— И вы готовы были выполнять задания, к которым вас готовили японцы и которые вам стал давать Чжан Цзян? Какие это были задания? Как они привлекли вас к антисоветской и разведывательной работе?

Лицо Цзина посерело, на лбу выступил пот.

— Говорите. Я жду,— требовательно произнес Кузнецов.

— В аптеке после обмена паролем Чжан сказал, чтобы я пришел в консульство и нанялся плотником. Через несколько дней я встретился с ним в его кабинете. Состоялась беседа. Вице-консул спросил, как я отношусь к Советской России, к красному Китаю. Узнав, что мое отношение к этим странам враждебно, он предложил начать борьбу. Чжан Цзян напомнил, что о моем прошлом ему все известно. В подтверждение своих слов он рассказал о том, как японский советник Туан Муцзы помогал мне готовить цифровые сведения о погранполицейском отряде в Фуюнани. Я понял: отныне Цзян стал моим начальником.

— Вы признаете себя виновным в том, что стали агентом гоминдановской разведки?

— Признаю.

— Ваши дальнейшие шаги на этом пути? — продолжал наступать Кузнецов.

— После отъезда Чжан Цзяна я перестал собирать разведданные.

— Вот как? — вскинул брови Кузнецов, затем достал из стола какой-то снимок.— С границы прислали один любопытный документ за подписью Хуан Дунцая. Вот посмотрите фотокопию. Вам это не знакомо?

— Нет! — с отчаянием произнес Цзин.

— Не буду спорить, — холодным, тоном произнес Кузнецов.— Вот этот листок изъят у вас при обыске, что засвидетельствовано подписями понятых. Узнаете? Вам, как человеку грамотному, имеющему специальную подготовку, должно быть известно о так называемой графической экспертизе. Она доказала, что записка и шпионское донесение, перехваченное на границе, написаны одной и той же рукой.

Цзин закрыл ладонью глаза.

— Вы только что заявили, что после отъезда Чжзн Цзяна больше не собирали разведданные. Но содержание письма, адресованного Чжан Цзяну, носит характер разведывательно-шпионского донесения. В нем есть такие слова: «...эта работа полезна не только для нашей страны, но и для дружественных нам стран». При последней встрече с вами Чжан Цзян сказал, что через некоторое время придет человек и передаст новое указание. Таким образом, работая на гоминдановскую разведку, вы в то же время сотрудничали с разведкой другого зарубежного государства. Вот так-то, Цзин Чжанчжу, вы же Хуан Дунцай и Кин Нагатаке. Придется рассказать о себе все с самого начала и до конца.

Цзин попросил закурить и после нескольких затяжек заявил:

— Это конец! Пишите. Я расскажу вам всю правду.

Отправив арестованного, Иван Григорьевич откинулся на спинку стула. Предстояло выяснить отдельные частности, по поединок был уже выигран. Иван Григорьевич улыбнулся, представив Чжан Цзяна, и подумал: «Шпионский бамбук плохо укореняется на советской земле и гибнет, даже не успев отцвести!»

И. МИРОНОВ

ПОД ЛИЧИНОЙ «СВИДЕТЕЛЯ ИЕГОВЫ»

Капитан Мордвинов возвратился к себе в кабинет, включил свет, с усилием стянул с себя задубевший на морозе полушубок, повесил его и, растирая озябшие руки, пошел к батарее погреться. На дворе стояли декабрьские, лютые даже для этих мест, морозы. Кабинет Мордвинова находился на втором этаже здания управления, но и тут было слышно, как под ногами прохожих хрустел снег. Прижимая к батарее то одну, то другую руку, Иван Михайлович сосредоточенно смотрел на белую стену кабинета и размышлял о том, что пришлось услышать в беседах с разными людьми за сегодняшний день в Шахтинском районе Караганды. Особенно интересны были данные о неком Степанове, недавно появившемся среди местных сектантов-иеговистов. Человек этот в прошлом якобы был агентом фашистской разведки, служил на временно оккупированной гитлеровскими войсками советской территории старшим полицейским. Руки его обагрены кровью советских патриотов, а сейчас он называет себя «свидетелем Иеговы».

«Сведения о прошлом этого человека скорее всего верны. Проверить такой факт не составит труда,— размышлял Мордвинов.— Дело же в другом. Только ли по религиозным убеждениям Степанов оказался в этой нелегальной секте или же причина совершенно иная?»

За время работы в органах капитану Мордвинову не раз приходилось беседовать с верующими. Были среди них ярые фанатики, которые отрицали даже очевидные факты, если они противоречили их религии. Были такие, которые верили в бога по унаследованной привычке. Одни считали, что страх перед божьим наказанием удерживает людей от дурных поступков, а потому религия нужна. Другие искали в ней утешение и закрывали глаза на очевидную нелепость догматов вероучения. Большинство верующих, несмотря на свои религиозные заблуждения, добросовестно трудились, честно выполняли советские законы.

Но Мордвинов знал и то, что подполье «свидетелей Иеговы» является надежным логовом для тех, кто вел и ведет враждебную работу против Советского государства. Через два дня он докладывал своему непосредственному начальнику капитану Акжанову:

— То, что Степанов на первом же сборище иеговистов взял на себя роль толкователя инструкции «Организационные указания для свидетелей Иеговы», изданной иеговистским центром в США, дает основание полагать, что он не рядовой верующий.

Акжанов согласился с мнением Мордвинова и посоветовал внимательнее приглядеться к Степанову.

— Нужно срочно проверить, действительно ли он был агентом фашистской разведки и старшим полицейским у гитлеровцев,— добавил начальник.

...Где-то в середине декабря секретарь отдела положила на стол капитана Акжанова архивное уголовное дело на Степанова, по которому он в 1945 году был осужден и затем отбывал наказание до амнистии 1956 года. Материалы дела говорили о следующем: Федор Степанович Степанов проживал с родителями-кулаками в деревне Мялицыно Островского района Псковской области. После смерти родителей с 1938 года жил у дяди, Ивана Антонова. В 1941 году кончил десятилетку в городе Острове и готовился поступать учиться в Ленинградский юридический институт. Но началась Великая Отечественная война, в нашу страну вторглись фашистские орды, и вскоре Федор оказался на оккупированной территории.

Ребята его возраста уходили в леса, перебирались через линию фронта, чтобы воевать с захватчиками. Но Степанов избрал другой путь. В сентябре 1941 года он поступает служить писарем Мало-Приезженского волостного управления Псковской области. Александра Васильевна, с сыном которой — Витей — Федор дружил с малых лет и учился в одной школе, так характеризовала Степанова: «Он не просто исполнял свои обязанности писаря в силу необходимости, а являлся активным немецким пособником».

Вместе с предателем Родины волостным старшиной Егоровым Федор проводил учет населения и имущества волости, раздавал колхозное и общественное имущество лицам кулацкого происхождения и в прошлом репрессированным. Они вместе изымали, особенно у семей военнослужащих Красной Армии, хлеб, теплые вещи для немецкой армии. Отправляли мирных жителей на каторжные работы в Германию.

— Ожидаете, пока вас всех вызовут к коменданту и всыплют по 25 розог или пока не заберем все имущество? — кричали Степанов и Егоров на сельчан, которые не имели возможности выполнять их требования по сдаче сельхозпродуктов для немецкой армии.