Парторгу не сиделось на месте. Он ходил взад-вперед по комнате. Стоя у стены, он принимался зачем-то тереть пальцем обои. Достигнув окна, он подкручивал никелированный шпингалет или внимательно оглядывал заводской двор. Подойдя к письменному столу, проводил по нему ладонью, точно проверяя, не запылилась ли полированная поверхность. За столом для видимости стояло дряхлое кресло на кривых, рахитичных ножках. Этот музейный экспонат не выдержал бы и половины веса Шапара. Центр стола занимала стеклянная пепельница с величественной горой окурков, дымивших, словно угасающий жертвенный костер. Шапар проработал двадцать лет в кузнечном цехе и мускулатурой напоминал профессионального атлета-борца. Голос у него был громкий, он любил посмеяться и при этом энергично шевелил густыми черными бровями, бегавшими по лбу, словно маленькие косматые зверьки.

Говорит Казис. Он говорит долго, и уже третий или четвертый раз. Липст никогда не видел, чтобы он так горячился.

— Я не оспариваю принципиальную сторону вопроса. Мужское общежитие есть мужское общежитие — это все верно. Но нет правил без исключений. Геологические партии где-нибудь в тайге ведь не ставят отдельные палатки для мужчин и для женщин. И в высокогорных приютах для альпинистов тоже не предусмотрено отдельных спален. Я считаю, что все зависит от самих людей, их поведения. Преступление против морали с одинаковым успехом может быть совершено и в общежитии и в отдельной пятикомнатной квартире. У Мерпелиса мещанский подход к делу. Он поднял такой крик, будто Ия пришла в общежитие с улицы, будто она не жена Красткална и не работает на одном заводе с нами. Ее комсомольского значка Мерпелис не видит, он видит только гнусную анонимку клеветника и ночную сорочку Ии.

Шапар спокойно слушает и не перебивает Казиса. Он даже не смотрит на кипятящегося комсорга и старательно заклеивает сломанную папиросу.

— Она все время была прописана. Только у себя, где снимала койку, — вмешался Угис.

— А что касается законов, — не унимается Казис, — то они справедливы, но далеко не полны. Представим себе на минуту, что произошло бы, если Робис действовал по закону. Робиса к Ии не прописали бы, потому что там нет лишней площади. Им пришлось бы жить как до женитьбы — каждый сам по себе. После десяти вечера они имели бы право встречаться только на улице, поскольку закон воспрещает непрописанным лицам оставаться на ночь в чужих квартирах. Странно, конечно, но у нас нет особого закона, который предоставлял бы право женатым людям жить вместе…

— И если Робиса прописали бы в комнате Ии, — увлеченный боевым пылом друзей, вмешался Липст, — с моральной точки зрения результат был бы тот же самый — кроме молодоженов, там жила бы и Вия. Вся разница в том, что там комната втрое меньше.

— Мы действовали так ввиду чрезвычайных обстоятельств, — Казис вскакивает со стула и становится напротив Шапара. — И я тут ничего страшного не вижу! Через несколько лет, когда молодоженам вместе с брачным свидетельством смогут вручать ключи от новой квартиры, безусловно, таких случаев не будет.

Шапар внимательнейшим образом изучает кончик папиросы и будто не слышит громких, возмущенных голосов ребят.

— Ясно, — наконец кивает он. — В отношении Мерпелиса все более или менее ясно. За незаконный обыск и «вещественные доказательства» мы его взгреем. Но теперь, может, ты сам мне скажешь, чего в этом деле не смогли понять вы, в чем вы допустили ошибку?

Казис ничуть не смущен вопросом.

— Мы виноваты тоже, — говорит он. — Я и не собираюсь этого отрицать. Нельзя делать все только по своему усмотрению.

— Что верно, то верно, — удрученно вздыхает Угис. — Малость переборщили…

Наконец сломанная папироса отремонтирована. Угрюмо наморщив лоб, Шапар прикуривает ее, подходит к столу и ударяет по нему кулаком. Однако Липст чувствует, что откровенность его друзей пришлась Шапару по душе. «Если бы мы тут жалобно расхныкались и попробовали выкручиваться и врать, он уже давно выставил бы нас за дверь», — думает Липст.

— То-то же, — ворчит Шапар. — Хотя, по сути дела, надо бы сейчас снять ремень да всыпать вам всем по первое число. И в первую очередь тебе, Казис! Когда комсомольцам нужен доклад о подпольной борьбе в буржуазной Латвии, ты находишь время разыскать старика Шапара. А когда надо открыто бороться с бюрократами, ты обходишь парторганизацию стороной. Все равно что повивальная бабка — когда операция не удалась, звонишь в «Скорую помощь»… Раз отработал Робис четыреста часов, стало быть, ему положено дать квартиру. У него еще нет детей? Другой раз те, у кого семеро ребят, могут легче перетерпеть, чем те, у кого еще не было ни одного!

— Не знаю, можно ли сказать, — Угис неуверенно смотрит на Казиса. — Но мне кажется, у Робиса скоро будет…

— Вот видите! — Шапар выпускает клуб дыма. — Здорово вы защищаете интересы своих товарищей! Вместо того чтобы вытащить несправедливость на свет, вы ее засовываете в темный угол и думаете, сотворили доброе дело. Чего же тут удивляться доносам и клевете? Сами даете повод!

— Мы пустили Ию к себе только до тех пор, пока Робису не дадут комнату, — говорит Угис. — Лишнего часа не продержали бы у себя!

Шапар ходит по кабинету и сердито ворчит. Вдруг он останавливается и снова берет Казиса за пуговицу.

— Вот ты сам скажи мне, как следует теперь поступить? Что было бы справедливо и правильно?

— Это мы пришли к вам за советом, — Казис виновато улыбается. — Мы в своих грехах покаялись. Надеюсь, парторганизация все-таки поддержит нас…

— Нет, ты не увиливай! Вот говори сам, что надо делать! Сегодня ты секретарь комсомольской организации, а завтра, возможно, тебе придется заменить меня.

Казис смотрит парторгу б глаза:

— По-моему, надо поговорить с директором. Временно, пока достроят новый дом, Ия могла бы оставаться у Робиса…

Шапар задумчиво пошевелил бровями.

— Вот пуговица, — начал он. — Пуговицы надо пришивать крепко. Ты говоришь, Ия могла бы остаться у Робиса? А куда же ей деваться еще? Но надо собрать молодежь цеха и поговорить, понял? Надо делать так, чтобы люди сознавали, что происходит вокруг них.

«Все будет хорошо, — облегченно вздыхает Липст. — Нет, Казис определенно гений. И Шапар тоже дядька что надо. С таким человеком стоит поговорить».

И Липст вдруг с удивлением начинает обнаруживать массу родственных черт в этих внешне таких различных людях — Казисе, Угисе и Шапаре. Сходство это угадывается каким-то чутьем, и тем не менее оно очевидно и несомненно, так что не обнаружить его нельзя. И если в Угисе Липст давно заметил стремление быть похожим на Казиса, то теперь он понял, кто служит примером для Казиса — им, хоть и не в таком конкретном выражении, был Шапар. «Все будет хорошо», — думает Липст.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в комнату вошел Крамкулан.

— Что скажешь? — устало повернул голову Шапар.

Крамкулан неуверенно топчется у двери.

— Понимаете, товарищи, — робко заикнулся он. — Для справедливости я должен сказать… если собрание еще не кончилось…

— Ну, ну, говори, что ты мнешься?

Все смотрят на Крамкулана с напряженным вниманием. Липст слышит, как стучит сердце Угиса.

— Я хотел сказать… Я никакой жалобы про общежитие не писал. Это другой наврал от моего имени.

Шапар прошелся до стены и потрогал вешалку.

— Это хорошо, что ты не писал, — проговорил он.

— Но я могу сказать, кто написал…

Липст поглядел на Угиса. У того волосы стояли дыбом.

— …Циекуринь, — пробормотал Крамкулан.

— Клара? — воскликнул Угис. — Точно?

— Честное слово. Она мне сама призналась.

— Циекуринь, — повторил Липст. — Но почему Циекуринь?

— Говорит, добра, мол, хотела, — Крамкулан развел руками. — А мне сдается, из мести. И еще потому, что дура.

Шапар рассмеялся. Угис крепко сжал руку Крамкулана и не выпускал ее из своей. Казис хранил серьезное молчание.

— Ладно, — сказал Шапар. — На сегодня будем считать собрание закрытым. С директором я поговорю. А пока пусть все остается так, как есть. Но чтобы это было в последний раз, поняли?