Июньское утро над Ригой еще отливало прохладной синевой, словно только что брошенный в огонь хрустальный кубок, однако белые сполохи солнца, взбиравшиеся все выше на небосклон, предсказывали, что уже скоро все вокруг засверкает и заискрится в палящем зное.

На вокзале воскресное столпотворение. Каждая электричка на взморье походила на последний поезд, вырывающийся из осажденного города. Липст втащил Юдите в вагон в последнюю секунду. Их зажали в тамбуре. Стиснули так, что не вздохнуть, но потом стало легче. В раскрытые двери врывалась приятная свежесть. Под колесами весело пели рельсы.

— Едем! — радостно воскликнул Липст. — Хорошо!

— Мы счастливцы, — Юдите попробовала повернуться. — Я не стою на твоей ноге?

Липст отрицательно мотнул головой.

— Здесь самое хорошее место, — сказала Юдите.

— Главное — самое надежное. Рукоятка тормоза прямо перед носом.

— А моя сумка у тебя?

— Ручку, во всяком случае, держу.

В Засулауксе оказалось, что вагон наполовину пуст, и в него ворвалось еще чуть не пятьдесят пассажиров. Мужчина в растерзанной ковбойке жонглировал над головой клеткой с канарейкой. До Ба́бите канарейка молчала, потом вдруг запела.

— Ей, видать, жарко, — словно оправдываясь, сказал мужчина.

— Нет, — возразил Липст, — просто она оптимистка.

— Может, платье не слишком помнется? — робко предположила Юдите.

— Ты тоже оптимистка.

Поезд подходил к Приедайне. Человек с канарейкой готовился к выходу.

— A-а, теперь мне понятно, почему она запела… У нее были основания, — сказала Юдите.

Липст тихонько свистнул.

— Юдите, а ты бывала в рыбачьем поселке Буллюциемс?

— Нет.

— Тогда для какого лешего нам ехать дальше? Тут самые красивые места. Две реки, море, лес. Извините, уважаемые граждане, мы выходим!

Растрепанные и помятые, они остались на тихом перроне вдвоем, словно крупицы огромной лавины, с грохотом умчавшейся дальше.

Держась за руки, они шагали по лесу. Сумку Юдите и темный выходной пиджак Липст повесил на палку и нес на плече. Тихо шумели кроны сосен. Ветер шелестел шелушившейся корой. По красноватым стволам и сучьям прыгали белки, бросая на тропинку вылущенные шишки. Поляны и вырубки звенели от душного зноя. Пахло смолой и багульником. Дорога временами приближалась к Лиелупе и шла над осыпающимся песчаным обрывом высокого берега.

— А что, если я брошусь вниз? — Юдите зажмурилась, стоя на самом краю Белой дюны.

Липст сжал ее руку крепче. Юдите открыла глаза.

— Шучу, шучу, не бойся, — сказала она.

— Гляди, вон море, — Липст показал вдаль.

Юдите улыбнулась:

— Словно расстеленная широкая голубая юбка с кружевными оборками.

В том месте, где спокойное течение Лиелупе сталкивалось с морскими волнами, белых кружев было особенно много. В просвеченной солнцем водной шири отчетливо виднелись мели.

— Пошли, — сказал Липст. — Нам еще далеко.

— Почему далеко?

— Я поведу тебя на край света.

— Хорошо, — без колебаний согласилась Юдите, — только я, кажется, уже проголодалась.

Старый рыбак перевез их на смоленой лодке через реку.

— Далеко еще до края света? — спросила Юдите Липста.

— Далеко, далеко. Это только Буллюциемс.

На кольях сушились сети, кукарекали петухи, лаяли собаки. Рыбачьи домики, прильнув к песчаным пригоркам, дремали на солнцепеке, как пестрые котята.

От поселка они свернули влево и снова брели вдоль Лиелупе, пока не дошли до устья.

— Так, — проговорил Липст. — Вот мы и на краю света.

— Чудесно! — воскликнула Юдите, сбросила туфли, взяла сумку и скрылась за ближайшим бугорком. Липст нашел для себя какую-то ямку. Спрыгнув в нее, он первым делом скинул рубаху. До чего, оказывается, он отвратительно белый!

— Липст, где ты? Ау-у!

Липст приподнялся на локтях. В нескольких шагах от него над поросшим травой бруствером опасливо высовывала голову Юдите. И вдруг, точно по сигналу, они выскочили и помчались к морю. Глухой топот голых пяток. Фонтаны брызг. Липст видел, как вокруг ног Юдите заискрилась маленькая радуга.

В залитом солнцем небе ни облачка. Сверкая белизной крыльев, носились чайки. Море и берег без устали играли друг с другом. Тихо улыбаясь и рокоча, море набегало и тут же виновато откатывалось назад, и тогда берег устремлялся за ним вдогонку. Это была извечная игра, старая как мир.

Волнение на море улеглось. На дюнах не шевелилась ни одна травинка. Юдите лежала, прижавшись головой к плечу Липста. Ее лицо, обращенное к солнцу, поблескивало светлым янтарем. С волос стекали сверкающие капли воды и медленно катились по шее и груди. Время от времени Юдите зачерпывала горсть песка и просеивала между пальцами. Липст старался поймать этот песок в свою горсть, и — когда удавалось, тоже цедил сквозь пальцы.

Прилетела голубая стрекоза и, шелестя крыльями, закружилась над ними. Бережно поддерживая Юдите за плечи, Липст приподнялся на колени.

— У тебя стрекоза на волосах, — сказал он.

Юдите поймала руку Липста.

— Не прогоняй. Может, это счастливая стрекоза.

— Мала́ больно.

— Она вырастет.

— Уже улетела.

Юдите приоткрыла ресницы, улыбаясь, поглядела на Липста, обняла его и прижала к себе.

— Она еще прилетит, Липст.

Губы у Юдите в песке, лицо пахнет морской солью.

— Юдите, скажи мне…

— Ну что?

Теперь они оба стоят на коленях. Друг против друга.

— Почему ты поцеловала меня тогда, в Парке культуры?

— Тогда? — засмеялась Юдите. — Теперь уже не помню. Наверно, ты показался мне забавным.

— Ты, правда, не помнишь?

— Нет. Тогда я еще не любила тебя. А когда не любишь, поцеловать очень просто. Тогда это ничего не стоит.

— Юдите, поцелуй меня! Теперь!

Она приподнялась и, вытянув губы, легко коснулась щеки Липста.

— А теперь — не просто?

— Теперь тоже просто. Но совсем по-другому.

— Я не хочу, чтобы это было просто. Слышишь?

— Да, слышу. А где стрекоза?

— Юдите… В тот раз, на карнавале, ты увидела Шумскиса?

Она отвернулась. Ее рука медленно сползла с плеча Липста.

— Юдите, я должен знать. Иначе я не могу. Мы больше никогда не будем говорить об этом. Я обещаю тебе.

— Шумскис или другой, — начала Юдите, — все они одинаково противны. Со своими деньгами и лысинами, со своими «Волгами» и дачами. У всех у них есть жены, но они им больше не годятся — устаревших моделей. Им хочется поразвлечься с более молодыми и красивыми. Они себе могут это позволить…

— Поразвлечься? — Липст вскочил на ноги. — К черту! Какое это имеет отношение к тебе?

— Не будь наивным. Каждый вечер в зале сидит по крайней мере десяток шумскисов, которые после показа с удовольствием стояли бы у выхода и дожидались меня.

— Ты это всерьез?

Юдите устремила на Липста прямой горящий взгляд. Таких глаз Липст еще никогда у нее не видел. Сейчас они не доставляли никакой радости. Скорее он испытывал смутный страх и желание защититься от этих глаз, выстоять. Устоять перед красотой глаз и перед словами, которые безжалостно произносит Юдите.

— Мне нравится быть красивой, — продолжала она. — Я люблю, когда на меня смотрят. Все девушки любят это, поверь мне. Но когда на тебя пялят глаза такие шумскисы, другой раз плеваться хочется.

Липст молчит, и Юдите немного погодя продолжает:

— Они терпеливы. Они пристают, подлизываются, льстят, соблазняют. Для них это спорт, вроде охоты. Ты понятия не имеешь, как трудно приходится красивой девушке!

— И тебе тоже? — спросил Липст. В его голосе почему-то звучит холодная ирония. Будто он не допускает мысли, что Юдите красива. «Со мной творится что-то непонятное, — думает Липст. — Не слушай меня, Юдите! Из всех красивых девушек тебе труднее всего, ведь ты самая красивая…»

Юдите пропустила иронию мимо ушей.

— Да. И мне тоже, — кивнула она.