Пусть решительное слово

Скажет сам народ!

Необыкновенной духовной мощью отмечено стихотворение-призыв «Своему народу», написанное Купалой 29 октября 1918 года:

Восстань, народ, и грозно, как бывало,

Взгляни на землю, где который год

Хозяйничает нелюдей навала,

И хаты рушит, и твой скарб гребет!..

Страстный, исполненный гнева и боли призыв поэта к народу звучал как нельзя вовремя: «навала нелюдей» действительно «рушила хаты» и разворовывала богатства края; а кто эти «нелюди», было ясно каждому: солдаты кайзера Вильгельма.

Более половины Белоруссии в 1918 году находилось под кайзеровским игом. Защищать Батьковщину было от кого. Потому и был в 1918 году белорусский народ в поезжанах, чтобы выездить себе судьбу, долю, выбиться из всех вьюг-завирух на дорогу, на шлях!

Всего белорусских беженцев насчитывалось не 300 тысяч, как писал Б. И. Эпимах-Шипилло в лозаннском «Мемориале» в 1916 году, а согласно подсчетам сегодняшних историков 3,2 миллиона человек. И вот 17—21 июля 1918 года по инициативе Белнацкома в Москве созывается Всесоюзный съезд белорусских беженцев. Свыше 200 делегатов собралось на него, а 19 июля съездом избрана делегация, которую принял Председатель Совета Народных Комиссаров В. И. Ленин. К Ленину попали поезжане, к Ленину! «Товарищ Ленин, — писала «Денница» 26 июля 1918 года, — очень интересовался белорусским вопросом, время от времени спрашивал руководителя делегации о разных сторонах жизни белорусского народа... Ленин спросил также, на каком языке идет съезд». Съезд шел на языке Купалы. Обо всей Белоруссии — о ее прошлом и настоящем говорили беженцы Ленину, о ее литературе, культуре.

И вот по прошествии какого-то времени Купалу в Смоленске, в доме № 5 по Малой Богословской улице, посетили те, кто был у Ленина: Тишка Гартный, Тодор Кулеша ³².

Сидя за самоваром, поэт говорил:

— Все пока в страшнейшем упадке. Но ничего, народ, пожив без царя и панов, как поется в песне, все обретет... Дух у селянина бодрый, у него чешутся руки по вольному труду на земле.

Наконец Купала спрашивает:

— Какие же у вас новости? С чем едете на родину?

— Едем строить свободную Беларусь! — в один голос ответили гости.

Когда же Купала узнал, что создается Белорусская Советская Социалистическая Республика, что об этом на днях будет опубликован манифест правительства республики, он обрадовался чрезвычайно.

— Вот это радостная новость! — воскликнул поэт. — Владя! — позвал он жену, занятую делами в другой комнате. — Слышишь, какая новость!

— Слышу, слышу! — ответила Владислава Францевна. — И рада ей, как и ты!

Купала не мог сидеть спокойно, стал ходить по комнате. Лицо его порозовело, оживилось.

— Вот до какой радости дожил наш веками угнетаемый белорусский народ! Погодите, мир удивится, как мы теперь зашагаем вперед... Живет, живет наша Беларусь! — с восторгом говорил он.

В тот вечер Купала не написал бы смятенных, тревожных слов. Он увидел беспочвенность опасений; он понял, убедился: плечо Революции — плечо Ленина, плечо свободы. Плечо, подставленное в помощь его Беларуси.

Но в трудном 1918 году были у Янки Купалы и светлые минуты, когда, казалось, само будущее входило в его дом на тихой Малой Богословской. Они всегда были желанными гостями, эти два рослых парня — братья Максим и Гаврила Горецкие. Максим поначалу какое-то время учился в Смоленском археологическом институте, но затем ему, агенту жилищного отдела горсовета по изысканию у буржуев квартир, а после сотруднику газеты «Звезда», времени на лекции не стало хватать. Гаврила Иванович Горецкий — ныне академик АН БССР — был тогда стенографистом Смоленского областного Совнархоза. А времени у обоих не хватало еще и по той причине, что братья готовили первый «Русско-белорусский словарь», который они издали 31 апреля 1918 года. Эти словоохотливые, всегда пребывавшие в завидно хорошем расположении духа посланцы будущего, как называл их про себя Купала, мыслью и стилем наследовали Скорине, когда писали в предисловии к своему словарю: «Врожденная любовь, уважение к родному языку... — требовали, чтобы каждое словечко обиходное рассмаковали, да осмыслили как должно, да и выписали на бумаге старательно...»

Они любили родное слово — Максим и Гаврила, любили Купалу и Кол аса; на их произведениях братья, собственно, и выросли как интеллигенты, как литераторы.

Максима Горецкого Купала знал, еще будучи редактором «Нашей нивы»,— публиковал его рассказы, похвально отозвался о первой его книге «Озимь», вышедшей в 1914 году. Не забывал и когда началась война. В одном из номеров «Нашей нивы», под рубрикой «Белорусы на войне», он поместил среди других и фотоснимок Максима Горецкого — молодого, в студенческой тужурке, с густой копной зачесанных направо волос.

Теперь Максим стригся: после окопов,, после ранения и госпиталей, а может, как он сам шутил, «и от дум» залысины повысили его лоб — светлый, чистый, вдумчивый. Замыслов у Максима было множество: он собирался писать историю белорусской литературы, по его выражению, от Смоленского Авраамки до Купалки, живущего в тех же расщелинах приднепровских, что когда-то святой Авраамий.

— И хрестоматию нужно издать, — делился он мыслями с Иваном Доминиковичем. — И опять же от Авраамки...

— До Максима Горецкого, — весело перебивал молодого нетерпеливца Купала.

— Прозы, прозы нам нужно! — повторял Максим. — Пусть бы такал книга, как ваша «Дорогой жизни», легла на стол и одна, и другая... А как нам необходим свой, белорусский, театр!

— А словари, — пе забыл одобрить работу Горецких Купала. — Сколько рук нам понадобится!..

Смутились, ибо в тех же разговорах не могли не вспоминать о близких им людях, которых будет так не хватать, когда начнется возвращение поезжан к родным гнездам. Тётка, Максим Богданович, Левон Гмырак...

Купала очень любил н ценил Левона Гмырака — критика, публициста. Его фотографию он успел поместить в том же номере «Нашей нивы», что и Максимову. И вот Максим говорит, что война не пощадила Гмырака. Убит в 1915 году, в июле. Купала тогда еще был в Вильно.

— А Максим...

Фамилии не называют. Всем и так ясно, о ком речь — о Богдановиче. Ему было 25, как теперь Максиму Горец-кому. Максим I, Максим II — так величают сегодня белорусы классиков своей литературы Максима Богдановича и* Максима Горецкого. А тогда, в 1918 году, на Малой Богословской в Смоленске, просто Максим Горецкий сидел перед своим любимым поэтом, поверяя тому свои сокровенные думы:

— Богданович открыл поэзию нашей мифологии, открыл в белорусском народе Поэта, Лирника. Но, думается, это неполное открытие народа. Ибо народ наш еще и философ. И я написал бы это слово с большой буквы — Философ. Я жду', что из нашего народа выйдут и новые Скорины и новые Достоевские. Из народа-философа не могут не выйти. Ведь это вовсе не варварство — мифология белорусов, их суеверия, наконец. Это работа души, стремление постигнуть мир, осмыслить его. Перед нами ведь целая система осмысления! Не хлебом единым жил испокон веков наш сермяжный мужик; он жил и сказкой, легендой, суеверием, тратя на их создание силу, энергию, душу. Мог хлеба не иметь, а без сказки жизнь свою не представлял. И вот в XX столетие он вступил едва ли не с самым богатым запасом и сказок, и легенд, и песен — как ни бывало тяжко, не растерял это свое наследство, богатство. Народ откроет нам врата своей сокровищницы духовной, и мы удивим весь мир новыми Достоевскими...

Текла беседа. А на столе гудел самовар. Иван Доминикович клал к чаю даже по тем временам внушительную головку сахара. «От привезенного из командировки, за особые заслуги», — шутил. Но чай казался сладок не столько от сахара, хоть и ни в какое сравнение не шел с ним опротивевший сахарин, сколько от задора Максима и Гаврилы Горецких. Купала слушал братьев и счастливо улыбался: «Не погорельцы — горят Горецкие!..» Он втайне, может, чуточку и завидовал их молодой энергии, запалу, целеустремленности. Но и нарадоваться не мог: «Растет наша литература, растет...»